Пламя, что лизало деревянные бревна, уже не было просто вспышкой — оно превратилось в жадного и ненасытного зверя. С треском и шипением горючая смесь, которой начинялись кувшины, пожирала все, до чего могла дотянуться. Сначала огонь казался управляемым: он цеплялся за башню слева от ворот, лениво пробовал дерево на вкус, оставляя черные подпалины. Но стоило ветру подхватить искры, как пламя рванулось вперед, будто живое существо, почуявшее добычу. Я наблюдал, как багровые языки взбираются выше, обнимают бревна, превращая их в уголь. Дым поднимался густыми клубами, заволакивая небо, и даже здесь, в лагере, я чувствовал его едкий запах — смесь горелого дерева, смолы и чего-то еще, почти живого, как крики людей за стенами.
Киев горел.
На башнях замелькали тени. Киевляне метались, пытаясь сбить огонь водой. Кто-то лез по лестницам, кто-то кричал, размахивая руками, но все было напрасно. Пламя не знало жалости. Оно цеплялось за сухие доски, прогрызало их насквозь, и вскоре одна из башен — та, что ближе к воротам, — начала крениться. Бревна, обугленные до сердцевины, трещали, как кости под ударом топора. Раздался глухой стон дерева, а потом — оглушительный грохот. Башня рухнула, подняв в воздух сноп искр и облако черного дыма. Я услышал, как дружина за моей спиной замерла, кто-то даже засмеялся.
Кажется, зря я арбалетчиков отправлял мешать тушить пожар. Но кто ж знал?
Стена, которая казалась такой несокрушимой утром, теперь превращалась в головешки. Огонь шел по ней, как волна, оставляя за собой лишь тлеющие остовы. Там, где еще недавно стояли лучники, теперь плясали языки пламени, пожирая их позиции. Я видел, как один из них попытался сбежать, но споткнулся и исчез в дыму. Деревянные ворота, укрепленные железом, держались дольше, но и они начали поддаваться. Смола, которой их пропитали, вспыхнула ярким оранжевым светом, а вскоре створки начали прогибаться, трещать, а потом — с ужасающим звуком — лопнули. Огонь ворвался внутрь.
Атака, которую мы готовили для штурма больше не нужна. Все решил этот огненный залп.
В лагере воины заворожено глядели на пожар. Катапульты стояли молча, их рычаги опущены. Кувшины с горючей смесью лежали нетронутыми — их больше не требовалось. Да и осталось то их с десятка два, не больше.
Киев горел. И это было не просто зрелище — это была победа, добытая огнем.
Пламя перекинулось дальше, за стены. Я видел, как огонь лизнул крыши домов, теснившиеся у крепости. Солома вспыхивала мгновенно, и вскоре дым поднялся уже не только от стен, но и из глубины города. Крики стали громче — теперь это были не только воины, но и простые люди, чьи жизни рушились вместе с их хижинами. Ветер, что дул с юга, разносил искры.
Пожар вышел из-под контроля. То, что началось как удар по Сфендославу, теперь грозило стереть Киев с лица земли. Я прищурился, глядя на стены, превратившиеся в черные скелеты, торчащие из земли. Бревна лежали кучами углей, тлеющих красным светом. Башни были объяты дымом, и даже железные скобы, что держали их, начали плавиться, капая вниз, как слезы.
Добрыня подошел ко мне с мрачным лицом.
— Княже, — сказал он тихо, — город горит. Если так пойдет, от Киева ничего не останется.
Я кивнул, не отводя глаз от огня.
— Мы сейчас ничего не можем сделать, — ответил я. — Сфендослав сам выбрал свою участь.
Он промолчал, теребя бороду. Ярополк стоял неподалеку, глядя на пожар с каким-то странным выражением боли. Это был его дом. Но он не сказал ни слова.
Такшонь, напротив, ухмылялся, глядя на пламя. Его венгры уже обсуждали, что возьмут из пепла, если что-то уцелеет.
Огонь ревел, заглушая все звуки. Стена лежала в руинах. Местами бревна еще держались, но их основания обуглились, и они падали одно за другим. Я видел, как киевляне на стенах бросали попытки тушить пожар — вода испарялась, не долетая до пламени, а дым душил их раньше, чем они успевали что-то сделать. Кто-то прыгал вниз, в ров, надеясь спастись, но большинство исчезало в огне.
Огонь сделал больше, чем могла бы моя армия. Штурм, копья, мечи — все это стало ненужным. Киев падал не под натиском дружин, а под тяжестью собственного пламени. Я смотрел, как дым застилает небо, как последние башни рушатся, как стены превращаются в головешки. Это был конец.
И, возможно, конец самого города.
Солнце клонилось к закату. Пожар разгорался все сильнее.
Ночь упала на лагерь тяжелым покрывалом, заглушая шум киевского пожара. В ночи он горел еще более величественно. Я стоял у шатра, глядя, как дым поднимается над городом. Ярополк смотрел с некой долей жалости на все это. Впрочем у Такшоня был такой же взгляд. Уверен, что мотивы у них абсолютно разные. Я приказал армии ждать утра. Войско улеглось спать, выставив дозорных.
Я повернулся к Веславе. Она стояла у частокола, глядя на город с суровым лицом
— Зови лазутчиков, — сказал я тихо. — Пора.
Она кивнула, не спрашивая зачем, и умчалась к лесу, где ждали ее подчиненные — двенадцать воинов из «Тайной гридницы». Я подошел к шатру, взял плащ потемнее. Ратибор нашел меня, будто чуял, что я задумал.
