Тут ко мне подошел Драган. Его серое лицо чуть порозовело, но шрам на щеке все так же выделялся, как метка. Он отозвал меня в сторону, к обозу, и тихо заговорил, будто боялся, что ветер унесет слова к чужим ушам.
— Варяги твои, князь, — начал он, глядя куда-то в лес. — Не все с тобой душой. Тот, высокий, — он на тренировках не стреляет, шепчется с другими. Видел я ночью, как они у костра сидели, трое, и на тебя косились.
Я нахмурился. Опять?
Я кивнул, запоминая.
— Следи дальше, — сказал я. — И Ратибору шепни, пусть дозор ночью ставит.
Он ушел, а я остался стоять, глядя на варягов, чистящих оружие у своих шатров. Высокий с косой поймал мой взгляд, но тут же отвел глаза. Странный тип. Надо держать его на виду.
На третий день пути Такшонь опять начал свое. Подъехал ко мне на коне, его рожа лоснилась от самодовольства.
— Антон, — загундосил он, ткнув пальцем в сторону ополченцев. — Сколько можно возиться с этими мужиками? Полоцк ждет, добыча ждет, а мы топчемся, как кони на привязи.
Я остановился, повернулся к нему.
— Полоцк никуда не денется, — отрезал я. — А эти мужики с самострелами твоих венгров прикроют, когда до дела дойдет. Или ты хочешь первым под стрелы Рогволода лезть?
Он прищурился, а потом заржал:
— Ладно, князь, твоя правда. Но добычу не забудь — мы за ней идем.
Я велел ему следить за своими людьми, чтобы не разбредались и пошел дальше.
К вечеру четвертого дня ополченцы уже стреляли прилично. Мы остановились на привале у широкого поля, где я велел поставить мишени в полусотне шагов. Десятки выстроились, натянули тетивы, и болты полетели — щиты затрещали, как дрова под топором. Не все попадали, но кучность была — хоть сейчас в бой. Добрыня подошел ко мне, вытирая пот со лба.
— Лепятся, княже, — сказал он, кивая на ополченцев. — Еще пара дней, и будут бить, как надо.
Я ухмыльнулся:
— Двух дней у нас нет. Завтра утром идем дальше.
Он вздохнкл и ушел гонять их дальше, а я сел у костра, глядя на огонь.
Мысль о Веславе не давала покоя. Гонцы не вернулись, и кажется они ее не догнали. Шесть дней пути — она могла уже быть в Полоцке.
На пятый день лес стал гуще, дорога сузилась, войско растянулось. Ополченцы шли сзади, тренируясь на ходу — стреляли по деревьям, которые я велел пометить тряпками. Болты вонзались в стволы, и мужики радовались, как дети, когда попадали. Наемники, которые шагали рядом, посмеивались, но при этом они сами косились на самострелы — им такое оружие в новинку. Вечером я собрал десятников у костра.
— Полоцк близко, а Рогволод не дурак — может выслать разведку.
Они закивали, я заметил, как высокий варяг стоит в стороне и смотрит на меня. Надо будет грохнуть его в пылу сражения. Иначе я все время буду оглядываться на него.
Шестой день пути выдался тяжелым. Утро встретило нас холодным ветром, который гнал по небу рваные облака, а узкая и мокрая дорога вилась меж сосен, будто не хотела нас выпускать.
Мое войско тянулось за мной.
Я шел с Добрыней, глядя вперед, где лес начал редеть. Полоцк близко. Меня не покидали думы о Веславе. Я надеялся, что она жива и успела уйти или спрятаться, но сердце подсказывало: не все так просто. Гонцы мои не вернулись, а это было плохим знаком.
К полудню лес расступился и мы вышли на широкую равнину. Впереди, верстах в пяти, показался Полоцк — темное пятно стен и башен на холме, окруженное рекой. Я остановил войско, прищурился, вглядываясь.
Город не спал: на стенах мелькали фигуры, у ворот копошились люди, таща бревна и камни, а над башнями поднимался дым — кузни работали. Они готовились. Рогволод знал, что я иду, и это значило что Веслава не успела его отвлечь, или, хуже того, попалась.
— Стой! — громко крикнул я.
Мой голос разнесся над равниной. Войско остановилось. Я велел разбивать лагерь в двух верстах от города — тут, за холмом, где нас не сразу заметят.
— Катапульты ставим, самострелы готовим, — сказал я Добрыне. — И дозор тройной, чтоб ни одна мышь не прошла.
— Жаль девку, — вздохнул Добрыня.
Он думает, что Веславу убили? Не думаю, что ее не попробуют мне продать. А ведь я готов отдать за нее почти любой выкуп.
Добрыня ушел отдавать приказы. Враг был готов, и это меня расстроило. Я хотел ударить первым, а не лезть на стены, где нас ждут.
Лагерь ожил быстро. Дружинники вбивали колья для частокола. Я прошелся вдоль строя, проверяя, как идут дела. Катапульты уже стояли на холме, глядя на Полоцк. Снаряды, кувшины с горючей смесью, лежали рядом.
Ополченцы, которые почти неделю учились стрелять, теперь выглядели увереннее: самострелы держали крепко, болты укладывали ровно. Я кивнул Ратибору, следившего за ними:
— Пусть отдыхают. Ночью может начаться.
Он хмыкнул, соглашаясь, и пошел к своим. А я задумался: если Рогволод готовится, значит, он или Веславу взял, или слухи до него дошли.
Ночь упала на лагерь. Костры горели тускло, чтобы не выдавать нас, а дозорные — мои лучшие люди — ходили вдоль частокола, прислушиваясь к каждому шороху. Я сидел у шатра, точил топор и думал, как выманить Рогволода из его норы. Тут ко мне подбежал один из молодых лазутчиков Ратибора.
