— Идите, время теряем, — откликнулся я.
Они ушли, а я смотрю на карту. Полоцк, как крепкий орех — снаружи не расколешь, а внутри, может, и гниль найдется. Главное — Рогволода обмануть, чтобы он силы свои распылил, а Веславу не тронул.
К полудню все закрутилось. Такшонь со своими венграми у западных ворот устроил цирк — орут, мечами стучат, какие-то бревна таскают, будто частокол лепят. Его конники скачут вокруг, пыль поднимают. Со стен Полоцка трубы загудели, видать, Рогволод засуетился. Добрыня с ополченцами на юге тоже не подкачал — выстроил их в три ряда, щитами гремят и топают. А ополченцы-то — половина вчера с сохой ходила, но с виду грозно так смотрят.
Я с холма смотрю на исполнение своей задумки. На стенах Полоцка движуха пошла: лучники бегают, стража суетится, Рогволод, поди, голову чешет — откуда ждать удара? А удара-то нет, ха! Пусть помучается. Главное — Веславу не тронул. Если он ее на стену вытащит или еще какую пакость удумает, придется сжечь город дотла. Но пока вроде тихо — ни криков, ни ее силуэта на башне. Может, и выйдет моя хитрость.
К вечеру лазутчики вернулись, рожи чумазые, но довольные. Один, худой, с бороденкой клочковатой, докладывает:
— Тоннель тот — правда, княже. Узкий, воняет, как в выгребной яме, но пролезть можно. В кузницу выходит, там подвал старый, досками завален. Кузнецы, видать, не знают даже. Мы через подпол смотрели на них. Все без обмана. Тайный проход действует.
— Сколько там кузнецов?
— Трое, — отвечает он. — Два молодых, один старый, с бородой седой. Дрыхнут сейчас, горн потух.
— Отлично, — киваю я. — Ночью пойдем. Готовьтесь. И тихо, чтоб мышь не пискнула.
Он кивает и уходит. Я сажусь, выдыхаю. Тоннель — это шанс. Если ночью проберусь, Рогволода прижму к ногтю, а Веславу вытащу.
А если засада? А если кузнецы проснутся и шум поднимут? А если Рогволод Веславу уже прикончил? Нет, не думаю об этом. Она жива. Иначе бы Вежа не давала бы мне такую жирную подсказку в виде тоннеля. Но сам факт этого «рояля» меня напрягает. Тут явно что-то не чисто.
Снаружи гудит лагерь — венгры Такшоня орут песни, Добрыня орет на ополченцев, чтоб строй держали. Я ухмыляюсь: спектакль удался.
Сижу, топор точу. Камень по лезвию скрежещет, искры мелкие летят.
Ночь накрыла Полоцк, как черный плащ — ни луны, ни звезд, только ветер воет. Я стою у входа в тоннель, в лесу за старым дубом. Дерево здоровое, кора обожженная, будто молния в него когда-то шарахнула. Внизу дыра — узкая, воняет, аж нос воротит. Ратибор рядом, рожа спокойная, как у монаха, а за ним пятеро лазутчиков — шустрые ребята, с ножами да веревками. Дружина осталась в лагере, Такшонь с Добрыней спектаклем руководят, а я тут, в этой щели.
— Готовы? — бурчу я, топор за пояс затыкая. — И тихо. Один звук — и хана нам.
— Пройдем, княже, — Ратибор кивает, глаза блестят в темноте. — Духи путь стерегут.
— Ох уж твои духи, — фыркаю я под улыбки своих лазутчиков.
Я спускаюсь первым, ноги скользят по глине, вонь такая, что глаза слезятся. Тоннель тесный, плечи цепляют стены, бронька скрипит. За мной Ратибор, потом остальные — слышу, как дышат и пыхтят. Мы ползем долго, минут двадцать, пока впереди не забрезжил тусклый свет. Подвал кузницы. Выбираюсь, оглядываюсь — доски гнилые, рухлядь какая-то, и три силуэта у стены. Кузнецы, спят. Храпят, как кабаны. Один седой, двое молодых, горн рядом потухший, угли едва тлеют.
— Бери их, — шепчу Ратибору. — Тихо, ножи к горлу, но не убивайте.
Он кивает, машет ребятам. Лазутчики подбираются к кузнецам. Секунда — и те просыпаются, глаза круглые, но рты заткнуты тряпками, ножи у шеи. Седой дернулся было, но Ратибор шикнул и тот затих. Я подхожу, золото из кошеля достаю — горсть монет из Берёзовки.
— Слушайте, мужики, — шепчу я. — Это вам. Берите и валите через тоннель в лес. Второй вариант вам не понравится. Ясно?
Седой кивает, молодые тоже моргают. Мы отпускаем их и они лезут в дыру, только пятки мелькают. Один лазутчик за ними — проследить, чтобы пошли назад. Я выдыхаю. Пока тихо, а это уже полдела.
— Слух пускаем, — говорю Ратибору. — Пусть город шумит оттого, что кто-то предал Рогволода. Хаос нам в помощь.
Он кивает, двое лазутчиков шмыгают в темные углы кузницы, а потом на улицу — шептать. Я стою, прислушиваюсь. Снаружи гул — Такшонь, гад, вовремя начал. Слышу, как с юга стрелы свистят, дымом тянет, но огня нет — венгр дымовые пустил, как договаривались. В Полоцке будто улей разворошили. Крики, топот, где-то баба визжит.
Пора к терему. Выбираемся из кузницы — ночь черная, улицы узкие, дома деревянные жмутся друг к другу. Мы идем быстро, но тихо, вдоль стен. Стража мелькает вдали, они суетятся, орут друг на друга — спектакль Такшоня с Добрыней свое дело делает. Слухи уже поползли, слышу, как мужик какой-то вопит: «Предали нас! Ворота открывают!»
Ха, красавцы мои лазутчики, быстро сработали. Хотя нет, это же как раз мой лазутчик орет. Хитер.
