Когда мы добрались до села, нас встретили как героев. Едва мы показались у ворот, как створки распахнулись, и наружу высыпала вся дружина, готовая в любой момент встать заслоном, прикрывая наш отход. Оказалось, Степан успел вернуться раньше нас. Он, сияя улыбкой, метался между дружинниками, обнимая каждого и ободряюще хлопая по плечам. Лишь убедившись, что опасность миновала, мы вошли внутрь, и ворота за нами с лязгом закрылись. В стане врага слышался странный шум, но, похоже, им было не до нас. Мы вовремя проскочили в село.
Жители высыпали из домов, приветствуя нас радостными криками, но мне было не до веселья. Измотанный и раненый, я с трудом держался на ногах. Первым делом я велел отнести Добрыню к Милаве, а сам, пошатываясь, побрел следом, чувствуя, как силы покидают меня с каждым шагом.
Милава, увидев нас, ахнула и тут же принялась за дело. Она уложила Добрыню на лавку, осмотрела его рану, покачала головой и принялась колдовать над какими-то травами и снадобьями. Меня она усадила рядом и, не говоря ни слова, начала обрабатывать мою рану.
Стрела, оказывается, была отравлена. Милава объяснила, что яд, к счастью, не смертельный, но вызывает сильную слабость, тошноту и лихорадку. Она промыла рану каким-то вонючим отваром, потом приложила к ней кашицу из трав и туго перевязала.
— Ну вот, — сказала она, закончив, — теперь нужно ждать. Яд должен выйти.
— А Добрыня? — спросил я, с тревогой глядя на бесчувственного десятника.
— С ним сложнее, — вздохнула Милава. — Рана глубокая, яд уже начал действовать. Но я сделаю все, что смогу.
Пока она возилась с Добрыней, я сидел рядом, тупо уставившись в одну точку. Боль в плече постепенно утихала, но слабость была такая, что, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Я наблюдал за Милавой и поражался ее ловкости. Она действовала так, будто всю жизнь только и делала, что лечила раненых. Все же и мои уроки ей не пропали даром.
Несмотря на боль и слабость, я чувствовал какое-то странное удовлетворение. Мы победили. Пусть и не окончательно, но мы смогли избавиться от главного козыря врага — лучиков, которые не давали спать по ночам.
— Спасибо, Милава, — проговорил я, с трудом поднимаясь с лавки.
— Не за что, — отозвалась она, одарив меня мягкой улыбкой. — Это моя работа.
Добрыня все еще был без сознания, но дыхание его выровнялось. Милава сидела рядом, заботливо смачивая его лоб мокрой тряпкой.
— Как он? — хрипло спросил я, подходя ближе.
— Пока без изменений, — ответила она, не отрывая взгляда от пациента. — Но я верю, что он справится.
Я кивнул, хотя уверенности в этом у меня поубавилось. Яд — это серьезно, особенно в 10 веке.
Милава напоила меня каким-то целебным отваром, от которого немилосердно клонило в сон. Голова раскалывалась на части, тело нещадно ломило, а перед глазами все расплывалось. Заметив мое состояние, Милава уложила меня на лавку и строго-настрого велела спать.
Спорить не было сил. Я закрыл глаза и почти сразу провалился в тяжелый, беспокойный сон. Сквозь дрему я слышал, как Милава суетится возле Добрыни, поит его снадобьями, что-то ласково шепчет. Ее забота согревала, и от этого на душе становилось чуточку легче.
Пробуждение было резким — кто-то настойчиво тряс меня за плечо. С трудом разлепив глаза, я увидел взволнованное лицо Милавы.
— Как он? — прохрипел я, рывком садясь на лавке.
— Очнулся, — с облегчением выдохнула она. — Ему лучше.
Я встал и подошел к Добрыне. Тот лежал на лавке, уже в сознании.
— Ну, как ты, десятник? — спросил я, опускаясь рядом.
— Жить буду, — слабо улыбнулся он. — Спасибо тебе. И тебе, Милава.
— Не за что, — отозвалась целительница. — Главное, что жив.
В этот момент в избу вошел Степан. Увидев Добрыню в сознании, он просиял и подошел к нам.
— Добрыня! — воскликнул он, сжимая его руку. — Ты как?
— Все хорошо, Степка, — хрипло ответил Добрыня. — Жив, как видишь.
Степа с облегчением выдохнул и опустился на лавку рядом. Взгляд его невольно задержался на Милаве. Вот уж ирония судьбы: Степа, давно и безнадежно влюбленный в Милаву, волнуется за жизнь Добрыни, который когда-то сам мечтал на ней жениться. А теперь они оба рядом, и оба благодарны ей за спасение.
Парадокс.
— Ладно, — сказал я, поднимаясь, — тебе нужно отдыхать. А мне надо заняться делами.
— Ты тоже не перетруждайся, — хмыкнул Добрыня. — Рана-то еще не зажила.
— Не боись, — ответил я. — Прорвемся.
Я вышел из избы и направился к дому старейшин.
Я думал о том, что нужно сделать в первую очередь. Нужно укрепить дружину, пополнить ее новыми людьми. Нужно наладить производство оружия, доспехов. Нужно подумать о том, как обезопасить село от новых нападений. Но самое главное — отбиться от Душана.
Жаль Вежа не может «родить» сотню другую юнитов. Вот было бы легко и просто.
Кстати, а что она еще может? Я ведь плохо представляю ее возможности. Нужно будет обязательно с этим разобраться.
«Вежа», — мысленно спросил я, — «а ты можешь меня вылечить? Ну, то есть, полностью исцелить рану?»
