Арина пришла в дом свёкров недавно. Почти сразу же после свадьбы с Власом и отяжелела, а вот уже и скоро срок рожать придёт. Страшно было Арине, столько всего подружки-то замужние рассказывали про роды. У Катюшки вон никак ребёночек не выходил на свет, так повитуха его на сахарок выманивала, еле разродилась. У Дуняши ножками вперёд лежал, так её вниз головой к матице подвешивали, чтоб перевернулся. У Машки тяжело шёл сынок, уж она и косу свою жевала, и узлы все на одежде развязала, и косы-то распустила, и лишь, когда все в доме пояса сняли, да калитки, окошки и ворота отворили, тогда только и вышел богатырь её Николушка.
И так страшно, а тут ещё свекровь своими приметами всё запугивает, пряжу не пряди, носков не вяжи, на пороге не сиди, зыбку пустую не качай. А она просто задумалась, вот и вышло так, что начала качать, представила, что уже всё позади, что уже лежит дитятко её в колыбельке, агукает. Арина уже и куклят обережных наделала, чтобы в зыбку класть к маленькому, злых духов отпугивать. Со дня на день уже должно было всё случиться. Свекровь по этому поводу в поле её не отсылала, жалела, дома оставляла. Тут и баня, и повитуха, бабка Горошиха, рядом. Прозвали её так за то, что была она росточку махонького, вся плотненькая да кругленькая, бежит, бывалоча, по селу, торопится на своё дело, словно горошинка катится.
Ночью, как все спать улеглись, непогода вдруг разыгралась, гроза. Молнии сверкали, озаряя избу мертвенно-белым своим светом, под крышей выло, на поветях будто ходил кто-то, охая и вздыхая, громыхал раскатисто и протяжно гром. Арине отчего-то сделалось страшно, как тогда, когда была она ещё малой девчонкой и верила в бабушкины сказки. Да сказки ли? Возник вдруг в памяти образ, зазвучал голос покойной бабушки под журчание веретена…
– А когда робёночек вот-вот народиться должен, то сбираются
– А для чего выжидают, бабушка?
– А чтобы дитя подменить на своего подкидыша, а настоящего-то ребёночка себе забрать.
– А на что он им?
– Да для разного, кому на что. Укрут тот хозяину своему, Ырке тащит, а тот и ест дитя. Полуночницы да ведьмы, Богинки да Кикиморы – у тех свои антересы. Пока дитя не окрестят нельзя его в потёмках из избы выносить, да на ночь свет гасить в избе. А в зыбку-то пеленашку надобно класть, чтобы нечисть с толку сбить. Особливо-то Полуночница любит младенцев таскать, девчонок. Коль унесёт, то такой же вырастит, как она сама.
Потрясла Арина головой, отгоняя думки о прошлом, тут гром громыхнул, и почуяла она –
Поначалу терпела Арина, после, как невмоготу стало, свекровь разбудила. Та охнула, отправила Власа за бабкой Горошихой, свёкру велела ворота отворять, да баню подтопить, чтоб теплая вода была, а сама принялась всё необходимое готовить, бабье. И вот прикатилась колобком повитуха, увела Арину в баню в дальний угол огорода.
К тому времени уже ох, как больно, было ей. Живот сводило так, что становился он каменным, пальцы сжимались в кулаки, а в глазах темнело.
– Больно шустра ты, девка, – суетилась около неё бабка Горошиха, – Обожди малость, нельзя так быстро-то, и робёночка повредишь и себя.
Да какой тут годить? Разве подождёшь, когда дитя на свет просится?
– Буря-то какая нынче разыгралась, – приговаривала бабка Горошиха, – В недобрый час ты рожать, девка, удумала.
– Нарочно я что ли?
– Да не нарочно, конечно, только нам с тобой осторожными вдвойне надо быть. Кабы младенца не спортили.
– Кто? – простонала сквозь пелену небытия Арина.
– Известно кто,
– Ой, не могу я, не могу, – кусала Арина рукав своей рубахи, – Машка говорила, что с ночи началось и до зари она болела, отчего у меня так быстро?
– У кажной по своему, девка, не боись, сейчас дело начнётся, силы береги.
За стеной бани что-то ухнуло, грохнуло, упало.
– Что это, бабушка?
– Гром гремит, не слушай.
В стену застучало, заскребло, завыло по-волчьи.
Закричала Арина от страха и от боли.
– Ничаво, ничаво, – кряхтела бабка Горошиха, – Не получат они своего. Мы тоже не лыком шиты. Делай своё дело, девка, а об остальном не думай.
И когда наконец раздался под низким потолком бани первый громкий крик младенца, и повитуха облегчённо сказала:
– Девочка!
Когда Арина приходила в себя и утирала радостные слёзы, распахнулась вдруг дверь, и ворвавшийся ветер и дождь потушили лучину, наступила непроглядная тьма, в которой послышался шёпот:
– Наконец-то….
Арина испуганно подобралась, сжалась в комочек, в бане не видно было ни зги, и от того, что вошедшего нельзя было разглядеть, было ещё страшнее, липкий ужас сковывал все члены. Потянуло сыростью, промозглый ветер застелился по полу, заклубился паром, по стенам поползло нечто, потянулось к Арине.
Бабка Горошиха закричала вдруг резким голосом, выведя Арину из оцепенения:
– Держи младенца крепче!
