– Вы не обязаны ей отвечать, – подает голос Анжелика Нил, сидящая рядом с ним в облаке розового аромата. – Она вечно серьезничает. Здесь не место для подобных дискуссий. – Анжелика кладет ладонь на рукав мистера Хэнкока.
– Но мы все чему-то подчиняемся, – брякает он. – И мужчины тоже.
– Чему именно? – Белла Фортескью буравит мистера Хэнкока острыми темными глазами и загоняет беднягу все дальше в угол своими вопросами. – Вот вы, например, чему служите, сэр? Вы верите в свободу воли, мистер Хэнкок?
– Да придержи уже язык, Белла! – раздражается Анжелика. – Мы тут приятно проводим вечер – почему бы тебе просто не…
– Эта женщина немного не в себе, – явственно слышится в воздухе шепот любовницы высокопоставленного вига, и все дамы начинают приглушенно переговариваться.
– …Я уже давно говорю…
– …Так кичится своим умом…
– …Почему ее до сих пор вообще приглашают?
– Деньгам, – говорит мистер Хэнкок.
– Прошу прощения?
– Я служу деньгам. Если вы спрашиваете, волен ли я во всех своих действиях, я отвечаю «нет». Мною управляют деньги.
Он и сам не знает, честный это ответ или просто первый, который пришел в голову, когда он наконец уразумел смысл вопроса. Он запоздало соображает, что верный ответ был бы «Богу», и делает себе мысленную пометку: молиться чаще.
– И это вас не беспокоит? – спрашивает миссис Фортескью.
– Нимало. Так устроена жизнь.
– Да, да, – энергично кивают дамы. – Так и устроена жизнь.
Белла Фортескью по-прежнему хмурится, но миссис Чаппел решительно выпрямляется в своем кресле.
– А значит, все мы свободны, – твердо произносит она, словно ставя точку в разговоре. – Свободны в своем маленьком мире, созданном собственными усилиями сообразно собственным желаниям.
Она поворачивает голову к Анжелике, которая внезапно хватает мистера Хэнкока за руку и горячо восклицает:
– Ах, не могу больше ждать ни минуты! Хочу наконец увидеть вашу русалку! Ибо, поверите ли, мне еще не представилось такой возможности! Вы сопроводите меня? – Не дожидаясь ответа, она влечет его за собой, и золотистые кудри подпрыгивают у нее на плечах при каждом шаге.
Ладонь у Анжелики теплая, чуть влажная, и одного только ощущения, что ее изящные пальцы тесно смыкаются на его руке, достаточно для того, чтобы под бриджами у него начало понемногу разгораться пламя вожделения.
Анжелика приводит мистера Хэнкока на лестничную площадку второго этажа – очередное широкое пространство, увешанное красными камчатными занавесями и красивыми картинами с историческими сюжетами: живописно разорванные одеяния, вскинутые мечи, белоглазые лошади, взвившиеся на дыбы. Представленные здесь полотна производят на него не больше впечатления, чем все виденные ранее, но он прекрасно понимает, что это качественные копии, сделанные по особому заказу.
– Ох уж эта маленькая мегера, – говорит Анжелика. – Никогда не знаешь, чего от нее ожидать!
Мистер Хэнкок замешкивается с ответом.
– Эм-м… вы давно с ней знакомы?
– О да! Мы с ней воспитывались вместе здесь на протяжении нескольких лет. Разумеется, тогда она звалась не Беллой, а просто-напросто Генриеттой, и грудь у нее, прямо скажем, плоская.
Мистер Хэнкок видит перед собой двустворчатую дверь, из-за которой доносятся разнообразные звуки веселой вечеринки: струнный квартет, смех, звон бокалов. Другой негр, столь же статный и невозмутимый, как и предыдущий, распахивает перед ними двери и приглашает войти широким мановением рук в безупречно чистых лайковых перчатках. «Это новый способ устрашения», – мелькает в голове у мистера Хэнкока. Не громилы с квадратной челюстью, вынуждающие клиента держаться в рамках приличий, а чернокожие красавцы, при одном виде которых хочется виновато притихнуть.
– И она вечно вела разговоры в таком духе, – тараторит Анжелика. – «Договорное рабство», «узаконенная проституция» и прочее ля-ля-ля. Удивительно, как она достигла того, что имеет, – она ведь даже не особенно хороша собой?..
Последнюю фразу Анжелика произносит с вопросительной интонацией и смотрит на него через плечо своими большими ясными глазами; напудренные щеки у нее мягкие и нежные, как персик. Но мистер Хэнкок не в состоянии пошевелить языком, да и соображает туго, а потому не говорит того, что хотел бы сказать и что она от него ждет: «Не так хороша собой, как вы!»
