Каждый раз, когда обстановка подавляет мистера Хэнкока избыточной роскошью, он принимается оглядывать все вокруг опытным глазом торговца. Поэтому, войдя в главную гостиную залу миссис Чаппел, он замечает не радужные отблески света, трепещущие на стенах, а хрустальные подвески на люстре, их отбрасывающие; не обнаженные шеи и груди девушек, а полупрозрачный муслин, облекающий стройные тела. Он видит вазы с разноцветными леденцами и думает: «Муранское стекло»; видит прелестные фарфоровые чаши, раскрашенные в розовый и зеленый, и думает: «Мануфактура Боу»; превосходная шелковая обивка кресел… он возмущенно фыркает. Ткань французская, вне всяких сомнений. Контрабандная. Ну и как это характеризует хозяйку дома, спрашивается? Мистер Хэнкок мысленно разбирает салон на многочисленные составные части – оконные шелковые занавеси, графины с хересом, портвейном и шрабом, леопардово-пятнистые столики из ядровой древесины, – старательно поименовывает каждый предмет и определяет его стоимость, как будто если он поймет, из чего именно складывается обстановка, то поймет и почему она на него так действует. Разумеется, он замечает и людей тоже, но и мужчины и женщины приводят его в замешательство. Все они не его круга – хотя, наверное, теперь мне надо постараться стать человеком
– Заметьте, – говорит Анжелика, – парламентская сессия уже началась здесь, если не в палате.
И да, действительно: все мужчины вокруг – влиятельные общественные фигуры, чьи лица столь хорошо знакомы мистеру Хэнкоку, что у него возникает впечатление, будто он очутился среди оживших иллюстраций к памфлетам, которые ходят по рукам в кофейном доме Мюррея. Кроме того, иных из них он прежде видел и во плоти, где-нибудь на западном конце Оксфорд-стрит или на прекрасных зеленых площадях к северу от нее, куда порой наведывается по делам; а изредка встречал и среди вонючей вопящей толпы на петушиных боях или каком-нибудь уличном представлении. Но мистер Хэнкок ясно понимает, что все они не чета простому торговцу, который не вправе прикоснуться к ним или заговорить с ними, сколь бы близко от него они ни проходили.
– Неужели… неужели все они здесь из-за меня? – слабым голосом спрашивает он. – Из-за моей русалки?
– Да, о ней говорит весь город.
– То есть… они отложили все свои важные дела, чтобы прийти сюда?
– Чтобы увидеть вашу русалку.
У него просто в голове не укладывается. Члены парламента, титулованные особы с острейшим интеллектом и высочайшими амбициями, во множестве собрались здесь, влекомые интересом к диковине, которую он, мистер Хэнкок, выставил для публичного обозрения.
– Я не ожидал ничего подобного, – лепечет ошеломленный торговец, и Анжелика сжимает его руку, точно он малый ребенок, которого привели в зверинец, чтобы развлечь и порадовать.
– Теперь так и впредь будет, не сомневайтесь, – говорит она.
Впрочем, нельзя сказать, что высокопоставленные господа поразили мистера Хэнкока своим внешним великолепием. Их модные сине-коричневые костюмы кажутся слишком одинаковыми, чтобы он мог с легкостью отличить одного мужчину от другого, хотя среди них есть и стройные молодые, и тучные пожилые, и сгорбленные старые. Вдобавок все они неумыты и неопрятны: выглядят так, будто уже очень давно не спали, а от их несвежих мятых сорочек и распущенных шейных платков тянет едким запахом тел, настолько пропитанных алкоголем, что теперь он выделяется изо всех пор. Мистер Хэнкок невольно потирает подбородок, который у него явно гораздо глаже на ощупь, чем у многих из них, обросших трех-четырехдневной щетиной.
Все они обращают внимание на мистера Хэнкока, проходящего мимо (он чувствует на себе пристальные взгляды), но никто не понимает, кто же он такой. Ничтожный лавочник, ошибшийся дверью? Презренный пьяница, снедаемый страстью к одной из служительниц Венеры? Или, наоборот, разгневанный отец, явившийся сюда, дабы вернуть заблудшую дочь на стезю добродетели? Угадать они не могут, а заговаривать с ним не намерены – поэтому просто отворачиваются и возобновляют прерванную беседу.
–
– Нет,
