— А что Фелйкс Тимофеевич? — полюбопытствовала Глаша. — Он уже ушел куда-то?
— Скоро будет, — ответил Серафим Степанович.
— А-а, — сказала девушка, машинально разглаживая ладонями складки юбки на коленях. — А я как раз спросить у вас хотела…
— О чем? — благожелательно осведомился старичок.
— Ну про него. Он ведь не как вы, не монах?
— Нет, — кивнул Серафим Степанович. — Но он собирается избрать сию стезю. Феликс ведь вырос в нашей обители, там для него вся жизнь. Его младенцем подкинули к воротам монастыря, аккурат у порога домика садовника, ночью, в страшную грозу. Какая тогда разразилась буря!
— Бедняжка, — покачала головой уж вернувшаяся с чашками хозяйка. — Тоже сирота, значит.
— Вообще-то в подобных случаях мы отправляем находку в приют при женском монастыре, у сестер лучше получается ладить с детьми. Но в тот раз в происшедшем брат садовник увидел знамение и решил оставить мальчика у себя. Отец игумен разрешил и даже стал крестным Феликсу.
— А почему его так назвали? — спросила Глаша, шмыгнув носом.
Ее эта история ужас так растрогала, аж слезы на глазах заблестели.
— Редкое имя-то какое! — подхватила и Полина Кондратьевна, которая сидела, облокотясь о стол, подперев ладонью щеку.
— А это оттого, — с готовностью принялся объяснять монах, — что на пеленках, в коих младенец завернут был, вензель вышитый имелся, буквы — «Фе», «Те» и «Ве». Вот братья и решили игумена в крестные отцы звать, он один у нас на «Те» начинается. А уж имя игумен сам придумал. Сказал — Феликс на латинском значит «счастливый». Раз малец в бурю, на холоде и ветру выжил, знать, счастливым ему в жизни быть суждено. Ну и фамилию придумал тоже он — Вратов, в том смысле, что у врат монастырских был найден.
Честно признаться, Глаша расстроилась. Все оказалось совсем не так, как она себе представляла, все гораздо проще и прозаичней. А она-то уже решила, будто он от несчастной любви в монастырь подался. Что полюбил он девицу-красавицу и та отдала ему свое сердце — да и как такому не отдать? Но родители ее воспротивились, заточили дочку под замок в высокой башне да сосватали за другого, постылого — нелюбимого, но богатого. А девица решила лучше удавиться да бросилась из окошка и разбилась об острые скалы. А Феликс дал клятву вечно ее помнить, не забывать и ушел в монастырь горевать… А по правде совсем неромантично получается. Хотя, если подумать хорошенько…
Тут Глафира встрепенулась — из глубины дома послышались быстрые шаги.
— Ой, Полина Кондратьевна! — заговорила она на всякий случай излишне громко. — Я ведь чего пришла рассказать-то. Вы только представьте, какой нынешней ночью казус случился! Благодарствую, — кивнула она, принимая из рук хозяйки дымящуюся парком, источающую аромат смородинового листа чашку чая и присаживаясь к столу, как воспитанная барышня, — На кладбище вчера ужас-то какой случился! Бр-р! Как представлю — аж мурашки бегают по мне по всей.
И она подробно пересказала подслушанную на берегу речки историю.
— Во как! — заключила она, украдкой покосившись на появившегося в дверях Феликса, остановившегося в нерешительности, — Все ведь думают, будто мертвецы лежат себе спокойненько, померши, а они по ночам гуляют. — И шумно отхлебнула из блюдца, закусив сладкой ватрушкой.
— Слыхал ли, брат Феликс? — усмехаясь, спросил помощника старик. — Чего только людям не привидится!
— Слышал, — кивнул молодой человек, садясь к столу.
Уплетая пирожки, Глаша неприметно окинула его цепким взглядом, от которого не укрылись ни покрасневшие от бессонной ночи глаза, ни большая, чем обычно, бледность, ни слегка растерянный вид.
— Чего-то вы, Феликс Тимофеевич, нездорово выглядите, — заметила она. — Спали, видать, плохо? Ночью-то душно было.
— С набитым ртом разговаривать неприлично, — пожурила ее хозяйка. — Я вот из твоей речи ни слова не разобрала.
Феликс, похоже, все понял, ожег девушку быстрым взглядом. Но Глаша не смутилась, чуть поперхнулась и в ответ поглядела гордо, с вызовом.
Побарабанив пальцами по столу, Серафим Степанович сказал:
— Вот вы, Глаша, смеетесь, а ведь многие верят в живых мертвецов.
— Это как? — удивилась девушка, вовремя спохватившись и проглотив кусок пряника. — Если ж уже нокойник, то никак живым не может быть!
— Так-то оно так, — согласился Серафим Степанович, — да только о мертвецах, выходящих из могил по ночам, рассказывают люди в разных землях, и истории эти во многом сходятся. Будто бы оживают некоторые покойники в ясные лунные ночи, встают из гроба и отправляются бродить…
— Страхи-то какие, господи! — суеверно перекрестилась Ямина, — Хоть бы ночью не приснилось.
