Прошло несколько месяцев после возвращения Кхака из ссылки. Он лежал прикованный к постели, и всю заботу о нем взяла на себя Куен. Она следила, чтобы он спокойно спал, доставала продукты (ведь он нуждался в усиленном питании) и защищала его от объяснений со старостой и другими представителями власти. Где решительно и твердо, где ласково и мягко Куен ограждала брата от неприятностей. Словно наседка, готовая каждую минуту распустить крылья и броситься на врага, угрожающего ее выводку, Куен оберегала брата. А Кхак был на краю смерти, мучаясь, он страдал еще и оттого, что объедает семью, что может заразить их своей опасной болезнью. За эти месяцы семье и вовсе пришлось плохо. Куен словно высохла, а малышка Тху украдкой жадно поглядывала на миску с мясным рисовым супом и фрукты, которые тетя Куен давала только отцу. Каждый раз, перехватывая этот взгляд, Кхак чувствовал такую острую боль в груди, словно ему вонзали нож, но, как только он пытался подозвать к себе Тху, та притворялась, что не слышит, и быстро исчезала. Однажды Кхак не выдержал и заявил, что, если еду не будут делить поровну, он не будет к ней прикасаться. Однако через день-другой все стало по-прежнему, и снова семья отказывала себе во всем, только чтобы поскорее поставить его на ноги.
В самые трудные минуты непоколебимая вера Куен в его выздоровление и ее заботы помогали Кхаку ничуть не меньше лекарств, которые он ежедневно во множестве глотал. Одно слово «чахотка» вызывало тогда в народе панический ужас. Но Куен твердо верила, что сумеет вылечить брата. Она расспрашивала всех, кто хоть что-нибудь знал об этой болезни, пробовала применять всевозможные средства западной и восточной медицины. Она старалась, чтобы при всей их бедности у Кхака было регулярное питание, необходимые лекарства и покой. Наблюдая эту борьбу, Кхак мысленно сравнивал сестру с отважным полководцем, настойчиво ведущим тяжелое сражение.
Едва начав ходить, он стал думать, как помочь сестре и матери. Однако стоило ему раздеться и полезть в пруд набрать для свиней ряски, как женщины подняли истошный крик. И дело было не только в том, что они опасались за его здоровье. Привыкшие, как и все женщины, выполнять за мужчин всю физическую работу, чтобы те могли спокойно размышлять о высоких материях, и мать и сестра были убеждены, что Кхак берется не за свое дело. Но постепенно, шаг за шагом Кхак все же «вторгался» в «чисто женские» дела. То он перекроет крышу курятника, то сменит подстилку у поросной свиньи, причем никто не замечал, чтобы он стеснялся этой работы. Затем Кхак стал сажать овощи, ухаживал за апельсиновыми деревьями. Это он обнес огород забором, купил известь и чеснок для лечения больных кур, рассадил кормовую ряску в пруду и напустил туда мальков...
Хозяйственные хлопоты сближали их. За день и у матери и у Куен находилось немало вопросов, по которым нужно было посоветоваться с Кхаком. А он в свободное от домашних дел время взялся обучать сестру грамоте и часто беседовал с ней и матерью о революции, о борьбе за независимость. Вечерами Кхак обычно писал статьи в легальные партийные газеты, выходящие в Ханое — подписывался он, конечно, не своим именем, — либо, чтобы подработать, занимался переводом. Куен училась старательно. Вскоре она могла уже самостоятельно читать газеты. Сейчас, когда у нее чаще стало выдаваться свободное время, она заметно посвежела, даже щеки чуть-чуть порозовели, она стала оживленней, разговорчивей, казалось, к ней вновь возвращается юность.
Постепенно в доме Кхака все преобразилось. Исчезла прежняя атмосфера обреченности. Дом вновь наполнился голосами: бабушка искала внучку, слышался детский смех, разговоры взрослых. А как только Кхак начал вставать, к нему стали приходить и гости. Односельчане постоянно навещали Кхака, приходили потолковать о сельских заботах, а молодежь — послушать его рассказы; нередко девушки и парни приходили из соседних сел. Даже местные должностные лица, включая сборщика налогов, относились к Кхаку с уважением. Но только мать и сестра знали, что по ночам приходили какие-то незнакомые люди, спрашивали Кхака и, проговорив с ним вполголоса всю ночь, уходили до того, как на востоке начинало светлеть. И мать и дочь относились к этим людям с почтением и вместе с тем испытывали какую-то неясную тревогу, если ночные гости появлялись в доме.