Ты всегда работал самозабвенно. Над каждой картиной он трудился не покладая рук, переделывал ее по многу раз, словно с чем-то боролся. Интересно, писалось ли кому-нибудь легко? У Ты бывали моменты, когда он писал очень быстро, но эти счастливые мгновения приходили после долгих часов напряженного труда, он как бы высекал огонь. И вот приходил момент, когда этот творческий огонь загорался. Тогда картина словно сама рождалась на полотне. Но большей частью время уходило на мучительные поиски, на высекание огня, а огонь все не загорался, лишь чадил во мгле. И так изо дня в день, из месяца в месяц безжалостно растрачивал он свои силы, свою молодость, лучшие годы жизни. И все не было времени найти свою подругу, свою любовь. Тем более что он был беден, неуклюж и не умел красиво говорить. В его жизни была лишь одна девушка — Фыонг. Но это было давно, около десяти лет назад, и его любовь так и не успела расцвести. Фыонг была дочерью богатых родителей и пошла за тем, кто посулил ей беззаботную жизнь, она и не подозревала, что растоптала искреннее и глубокое чувство юноши.
С тех пор Ты думал лишь о своей работе. Каждый день был борьбой за кусок хлеба, за тюбик красок. А когда ему удавалось написать что-то интересное, милую сердцу картину, тут же приходилось продавать, и он не знал даже, вывесили ее где-нибудь или сунули в угол, где она пылится и по сей день. Часто по ночам, после утомительного труда, он лежал без сна, думал о своей работе, о жизни, и все начинало путаться у него в голове. Больше всего его страшила мысль, что он вдруг не сможет больше писать или станет писать по шаблону, в угоду моде. Это было бы равносильно смерти, хотя, может быть, тогда у него было бы все: и вилла, и деньги, и женщины. Как у Тхань Тунга.
Чайник давно вскипел. Рассвет еще не наступил, но мерцавшие в окне звезды заметно побледнели. Темнота стала как будто прозрачней. По-прежнему завывал ветер, но уже слышно было, как просыпается город, рождая тысячи звуков приближающегося утра. Вот раздался одинокий стук деревянных сандалий, вот прошуршали по асфальту резиновые шины рикши, где-то у колонки зашумела струя воды, издалека донесся паровозный свисток... Видно, утро сегодня будет ясное. Сухой свежий воздух натянул кожу на лице Ты. Утра ранней осенью прозрачны, как хрусталь, и обидно сидеть в четырех стенах в такой чудный день. Ты снова кинул взгляд на мольберт. Почему он всю жизнь создает себе трудности? Ведь еще ни разу как следует он не отдыхал. Погулять бы несколько дней! Ни о чем не думать, просто бродить без цели в свое удовольствие и глазеть на мир... А он — нет, он постоянно торопился, работал до одури, будто его подгоняла сама смерть!
— Что делает ранним утром господин художник?
Ты вздрогнул от неожиданности и поднял глаза. В дверях стояла девушка в шелковом лиловом платочке.
— А, это ты, Бить? Что привело тебя ко мне?
Девушка улыбалась, стараясь скрыть смущение.
— Да вот стучала, стучала, а ребята, видно, крепко спят. Неудобно громко стучать в такую рань. Увидела у тебя огонек, вот и зашла...
Бить подвинула табурет к печурке и присела. Она развязала косынку, ее запавшие усталые глаза робко глядели на Ты.
— Ты... не доволен, что я пришла?
— Ну что ты, давай пить чай.
Ты заварил чай и разлил его по чашкам. Бить достала из кармана пачку сигарет и протянула художнику. Ты отрицательно покачал головой. Девушка вынула сигарету, закурила и, обхватив руками колени, стала рассеянно смотреть на огонь. Потом зевнула так, что на глаза навернулись слезы.
— Спать очень хочется! Знаешь, мне сегодня не везло... Этот зараза бой из Донг Лака зажилил у меня целых два донга!
И она добавила несколько крепких словечек.
— Э, черт, сорвалось! — рассмеялась Бить.
Ты продолжал сидеть молча.
— Скучно небось тебе? И как ты только можешь быть один целыми днями? Здесь только спать можно... Я посплю у тебя немножко, ладно? Устала до смерти!
Ты поднялся и убрал картину, стоявшую возле топчана.
Бить потянулась, зевнула и, бросив окурок в печурку, повалилась на топчан. Но потом, неожиданно смутившись, она свернулась калачиком и отвернулась к стене. Через минуту она уже храпела, без стеснения раскинувшись во сне.
Динь-динь-динь!.. Проехал первый утренний трамвай. Одинокие звезды еще мерцали в нефритовом небе. Ты вышел на веранду, умылся и, вернувшись в комнату, осторожно прикрыл окно. Потом взял легкое байковое одеяло и прикрыл им Бить. Сейчас ее лицо казалось одутловатым, под глазами темнели круги.
Бить была старшей дочерью дядюшки Тхоя, жившего внизу, во дворе. Год назад она еще была совсем девчонкой, бегала по двору с распущенными волосами или, по-гусиному вытянув тонкую шею, носила воду на коромысле.