Дом, в котором жил Ты, был с виду совсем небольшой, но каким-то образом тут помещалось до десятка семей. Впрочем, так было почти во всех домах на их улочке. Жильцы ютились в темных каморках, разделенных тонкими стенами с облупившейся штукатуркой. Кого здесь только не было: маляр, старуха, скупавшая утиль, тачечник, гадальщик, несколько учеников из школы «Тханг-лонг», кондуктор автобуса, знахарка...
Некоторые жили здесь уже по нескольку лет. Когда кто-либо съезжал, на его место тут же находился новый квартирант. За угол платили пять — семь хао в месяц. Среди всей этой разношерстной публики только семья типографского бухгалтера считалась здесь привилегированной. Она жила в отдельной комнате с кафельным полом. А так обычно по две-три семьи ютились в одной комнате.
Дядюшка Тхой поселился в этом доме еще до приезда Ты. Он жил с детьми в деревянной пристройке, крытой жестью, и считался старожилом. На этой улице жили его предки, потому-то Тхой и не желал расстаться с этим местом. Работал он на кожевенном заводе. Нередко они с Ты встречались по дороге домой. Ты шел с очередного сеанса с натуры, а Тхой — с завода. И каждый раз старик весело приветствовал художника неизменным вопросом: «Ну, где сегодня художничал?»
Ты знал, что Тхой одинок и сам воспитывает четырех детей. Каждый заработанный донг он нес домой. Среди непостоянной, текучей публики, населявшей дом, семья кожевника была укромным гнездышком. Это было деревцо, пустившее глубокие корни на крошечном пятачке, и оно росло, несмотря на зной и бури, проносившиеся над ним. Все обитатели дома, плывущего как ковчег по течению жизни, считали семью Тхоя своеобразной родней. В шутку Тхоя называли «хранителем домашнего очага». И кто бы куда ни переезжал, в новогодний праздник он всегда навещал «родные края», зная, что найдет старого вдовца на прежнем месте, в своей лачуге под банановыми деревьями, им самим посаженными.
Старый Тхой был покладист и обладал удивительным умением находить общий язык с детьми. Ты ни разу не слышал, чтобы он повысил на детей голос. Иногда Тхой посылал дочь купить полбутылки водки и выпивал ее дома. Пьяный он становился еще добрее, только лицо у него краснело. Выпив вино, он заваливался обычно спать, так что его никто и не слышал.
И вот теперь в эту семью пришла беда!
Как-то Тхой почувствовал себя плохо, видно, простудился.
Его тошнило, кружилась голова, но он не решался отпроситься с работы и продолжал стоять у машины. Потом вдруг потемнело в глазах. Рабочие услышали крик, но было уже поздно — машина отхватила старому Тхою руку.
Его тут же отправили в больницу. Дети начали голодать. И вот однажды старая ведьма, которая собирала утиль, повела Бить на Кыа-донг. А кому не известно, что это за улица! Там были кабаки и публичные дома для солдат.
Спустя месяц Тхой вернулся домой, но работать уже не мог. С тех пор он и запил, а напившись, ругался, приходил в ярость и жестоко бил детей. А иногда тихо плакал. Изменилась и Бить. Всего несколько месяцев назад это была скромная застенчивая девушка, которая целыми днями хлопотала по хозяйству: носила воду, готовила обед, стирала, смотрела за младшими детьми. Нередко забегала она и к Ты посмотреть, как он работает. Бывало, даже позировала ему. Теперь Бить стала краситься, ходила в длинном платье и каждый вечер ее видели на Кыа-донг. Случалось, она возвращалась ночью пьяная и, не в силах дойти до дому, падала и засыпала на улице. Выражение лица у нее стало дерзким и каким-то вызывающим. Ты со страхом думал, что ее ждет. Придет день, полиция схватит ее, отправит на медосмотр и не станет больше доброй девушки Бить, дочери дядюшки Тхоя, а будет еще одна зарегистрированная проститутка.
Ты вынес мольберт на веранду и начал работать. Время от времени он отрывал взгляд от мольберта и смотрел на знакомую картину — скопление крыш, черных, коричневых, всевозможных форм и размеров, которые в беспорядке теснились, громоздясь друг на друга. Изломанную линию этих крыш окаймляла легкая полоска утреннего тумана, который медленно таял среди зеленой листвы.
Вот солнечная полоса добралась до веранды, потом побежала дальше, полезла по покрытой плесенью стене и проникла к нему в окно. Ты заглянул в комнату: солнечный луч был уже возле топчана. Бить все еще сладко спала. Несколько часов подряд Ты писал, позабыв обо всем. После бесчисленных набросков он наконец нашел нужную ему композицию. Все оказалось так просто! Теперь нужно только закончить вазу и создать гладкий, тепло-розовый фон, гармонировавший с темно-золотистыми хризантемами. У Ты от волнения пересохло в горле.
Картина была почти готова. Чуть отойдя, Ты застыл с кистью и палитрой в руках.
Солнце стояло уже высоко, было, пожалуй, около десяти.
— Послушай, ты дома? — донесся до него чей-то голос.
Ты подошел к лестнице и заглянул вниз.
— Тоан! Поднимайся!
Тоан поднимался по лестнице, задрав кверху голову.
— Уже пишешь? Счастливый!..
Ты пошел за табуретом. Увидя спящую на кровати девушку, Тоан спросил:
— Кто это?
— Знакомая. Зашла утром, попросилась поспать.