— Ну и светло здесь! Глазам даже больно, — заметил Кхак.
— А ты что, приезжий? — спросил парень.
— Да, из Сон-тэя. Двоюродный брат написал, что подыскал мне работенку. Я и подался сюда. Приехал, а брата нет, оказывается, уехал куда-то.
— Ты, я вижу, парень простоватый, такому здесь и с голоду недолго помереть.
Кхак улыбнулся.
— Я с детства жил в провинции. Здесь мне все в диковину. Тебя как зовут?
— Лап. А тебя?
— Меня Зёнг.
Не прошло и получаса, как Кхак уже знал, что Лап работал наборщиком в типографии «Курьер», но несколько месяцев назад его уволили. Где только ни побывал он в поисках работы! И всюду встречал отказ. Сейчас он живет у сестры. Ее муж служит кочегаром на пароходе «Нам Хай», который ходит до Кма Онг.
Когда Кхак спросил, можно ли ему переночевать у них, тот ответил как-то неопределенно:
— Пожалуй, можно. Пойдем, спрошу сестру.
Им пришлось идти мимо дешевых публичных домов. По тротуару, стуча деревянными босоножками, расхаживали «девочки» в белых легких шароварах. Лап старался избегать встреч с ними, он по опыту знал, как трудно избавиться от них, если они одарят тебя своим вниманием.
Вскоре Лап свернул в переулок, где жили китайские поселенцы. Тут ютились в основном рабочие, кули, торговцы орехами, владельцы переносных закусочных. Жили они большими семьями в тесных комнатушках с одной-единственной кроватью, которую на ночь наглухо затягивали москитной сеткой. На алтаре, у самой двери, в темноте тлели ароматические палочки. Извилистый переулок становился все просторнее и наконец вывел Лапа и его спутника к небольшой деревушке, где, как обычно, росло одинокое финиковое дерево, стоял фарфоровый сосуд с гашеной известью — от злых духов — и дымилась крохотная курильня с благовониями. Дом Лапа находился на краю деревни, свет был потушен. Лап постучал в дверь.
— Сестра!
— Дверь не заперта, — ответил из дома женский голос.
Лап толкнул дверь и пригласил Кхака в дом.
— Надо же, темнота какая!
Он чиркнул зажигалкой и зажег фонарь. Кхак продолжал стоять у двери. Сестра Лапа, увидев незнакомого человека, высунула голову из-за москитного полога.
— Садитесь, пожалуйста, — предложила она Кхаку.
— Спасибо, не беспокойтесь.
Лап побежал на кухню взглянуть, не осталось ли немного вареного рису. Кхак растерянно оглядывался, не зная, где ему примоститься. Почти всю комнату занимали два сдвинутых вплотную топчана, только у стен оставался узкий проход. Старые коричневые пологи, опущенные сейчас над топчанами, создавали впечатление еще большей тесноты. Наконец Кхак увидел в углу тростниковую циновку и присел на нее. За пологом на топчане что-то зашевелилась, и оттуда высунулась ребячья голова. Потом вторая, третья, четвертая... Несколько пар любопытных глаз уставились на Кхака. Один малыш спрыгнул с топчана и побежал на двор.
— Ла-ап! Лап! — раздался из-под москитника детский голос.
— Да тише вы! — прикрикнула мать. — Прямо бандиты какие-то, а не дети.
— Мама, Зи меня ударил и укусил...
— Зи, ты почему кусаешься?
Под москитником на мгновение стало тихо.
— Говорил тебе, не лезь, а ты опять. Вот сейчас как дам!
Зи, видимо, «получил», так как раздался истошный рев, и мать снова должна была водворять порядок.
— Сао, за что ты побил его? Да замолчи, Зи, разбудишь маленького.
Вернулся с кухни Лап с глиняным горшочком, от которого шел пар.
— Садись, Зёнг, поешь батата, — пригласил Лап, поставив горшок на топчан.
Не привыкнув еще к своему новому имени, Кхак не сразу сообразил, что это обращаются к нему. От разваренного батата поднимался сладковатый ароматный пар. Но не успел Кхак протянуть руку к горшку, как из-под москитника, точно горох, высыпали дети, непонятно было, как только они там все умещались. Они плотным кольцом окружили Лапа.
— Лап, можно мне взять одну?
— Лап, а мне?
— А ну перестаньте безобразничать! — прикрикнула мать. — Дайте людям поесть.
Лап добродушно рассмеялся.
— Ну, давайте я разделю всем.
Он разломил несколько клубней и раздал их детям.
— А теперь, проказники, ешьте и лезьте на кровать. То, что осталось, — наша доля, кто возьмет, того отшлепаю.
Ребята дули на горячие клубни, осторожно очищали кожицу и жадно глотали сладковатую мякоть.
Когда они наконец взобрались на топчан и угомонились, сестра присела рядом с Лапом.
— Ну, что сегодня?
— Опять ничего, — уныло ответил Лап.
Сестра вздохнула. При свете керосиновой лампы Кхак разглядел у нее в волосах серебряные нити. Лап сказал:
— Это Зёнг. Только что приехал из Сон-тэя, тоже ищет работу.
Женщина подняла на Кхака усталые глаза.
— Сейчас вам будет трудно ее здесь найти.
— У меня в Хайфоне нет никого. Хорошо, вот Лапа встретил. Можно мне у вас побыть несколько дней?
— Тесно у нас, да и детей много, — нерешительно ответила женщина. — Но вы сегодня оставайтесь, ночью приедет муж, тогда все и решим.
— Сколько же детей послало вам небо? — меняя тему, спросил Кхак.
— Всего одиннадцать, да двоих уже схоронили.
— Сколько же старшему?
— Двенадцать. Он скоро должен прийти.