— Он у нас чистит обувь, — пояснил Лап, — а отели сейчас закрываются поздно. Иногда и домой не приходит, спит где-нибудь на тротуаре, совсем от дома отбился.
Видя, что знакомый брата держится просто, сестра в свою очередь поинтересовалась:
— У вас, верно, тоже детей хватает?
— У меня одна дочка, ей уже восемь. А жена умерла, дочка сейчас у бабушки.
— Значит, второй раз еще не женились?
— Как-то не пришлось, живу пока один.
Женщина внимательно посмотрела на гостя. Ей было жаль этого, по-видимому, славного человека, оставшегося с маленькой дочкой на руках. А теперь безработица и с дочерью его разлучила, погнала в Хайфон. Тоскует, верно, по дочке!
Женщина не ошиблась. Тоска по малышке Тху, по матери и по сестре не оставляла Кхака. Всю жизнь ему приходилось остерегаться, скрывать от всех, кто он и откуда. Даже имя он должен был носить не свое. Но сегодня ему вдруг захотелось рассказать всю правду. И от этого сразу как-то потеплело в груди. Кажется, повезло, люди оказались хорошие, пожалуй, здесь можно остаться переночевать.
Лап поднялся.
— Пойдем спать на кухню.
В закопченной кухне стояла бамбуковая лежанка, покрытая циновкой. Лап захватил с собой одеяло, сшитое из мешков. На мешковине виднелось клеймо фирмы — изображение птицы и лошади с пестрой надписью на английском языке.
Кхак выглянул из кухни и посмотрел, куда она выходит. Он прикинул, что в случае чего можно будет отсюда добежать до реки. В Ха-ли, куда ни пойди, всюду уткнешься в набережную. Если будет облава, им стоит только поставить стражу у мостов — и ловушка готова. Одно хорошо: река не широкая, можно переплыть, особенно вот в такую темную ночь.
Лап лег не сразу. Он достал небольшую камышовую флейту и, усевшись во дворе, стал наигрывать какую-то протяжную мелодию. Вначале Кхак лишь улыбнулся на старания этого доморощенного музыканта, но постепенно мелодия захватила его. Звуки флейты то взлетали высоко-высоко, то журчали прозрачным ручьем, то переливались птичьим щебетом. Мелодия была не знакома Кхаку, он даже не мог понять, вьетнамская или китайская это музыка. Но вот полились медленные, свободные ритмы, напоминающие плавные взмахи журавлиных крыльев. Было что-то похожее на мелодию известной песни о журавлях... Летят журавли... летят в синей дали... Звуки флейты рождали в воображении Кхака представление о бездонном небосводе, о бескрайних просторах рисовых полей, волнующихся под ветром. Милых, родных полей...
Кхак молча лежал и слушал Лапа и сам не заметил, как уснул.
Среди ночи он вдруг проснулся. Где-то в деревне лаяли собаки, слышались голоса. Лап лежал рядом и безмятежно храпел. Кхак хотел было разбудить его, спросить, в чем дело, но передумал. Собаки продолжали лаять то в одном, то в другом переулке. Лап повернулся по сне. Тогда Кхак встряхнул его.
— Ну что?
— Почему собаки так лают?
— А, это проститутки возвращаются домой.
Лап повернулся на другой бок и тут же снова захрапел. Кхак невольно продолжал прислушиваться к лаю. Наконец собаки угомонились, деревня погрузилась в тишину. Лишь ветер шумел в листве бананов.
Опустился вечер. Берега Там-бак были сплошь уставлены шаландами и барками, которые, выходя в море, поднимали два огромных перепончатых паруса, напоминающих крылья летучих мышей. По берегу тяжело шагала цепочка грязных, оборванных людей с корзинами на головах. Это сгружали уголь. Другая цепочка шагала с мешками фосфата. Сновали вагонетки, тележки, машины, велосипеды. По грязной реке непрерывно шли катера, посылая в небо свои протяжные гудки. Весь противоположный берег входил во владения цементного завода, и ни один смертный, ни одна повозка не могли войти в эту зону. Только рабочие цементного завода, только его подъемные краны, его вагонетки, автомашины, шаланды и баржи могли появляться в этих владениях. Здесь даже небо было насквозь пропитано серой пылью и дымом цементных печей. Берег был разбит на отдельные участки-причалы: под щебень, под уголь, под цемент, тут ожидали своей очереди баржи и шаланды. Шум мчащихся вагонеток, грохот кранов, пронзительные гудки автомашин, крики людей сливались в сплошной гул. Небо было затянуто белесой пеленой. По существу, то было не небо, а густая дымовая завеса, накрывшая площадь в несколько километров.