— Я приехал по решению партийного комитета Северного Вьетнама, — тихо начал Кхак, — чтобы создать здесь временное руководство городской организацией. В дальнейшем из центра пришлют секретаря. Нам нужно подумать о возрождении низовых партийных организаций, о деятельности горкома, о мерах по борьбе с репрессиями и о мобилизации трудящихся для создания антиимпериалистического фронта в соответствии с новой резолюцией ЦК.
— Слушай, товарищ Зёнг... — В голосе Мана чувствовались смущение и неуверенность. — Я ведь, откровенно говоря, соображать быстро не умею. Так что ты сам больше действуй. Я в таких больших делах никогда не участвовал...
— Ничего, привыкнете. — Кхак похлопал Мана по плечу. — Сейчас, в это трудное время, когда все охвачены тревогой и ждут помощи со стороны партии, медлить нельзя, это грозит серьезным ущербом нашему движению. Я ведь здесь новенький, плохо еще разбираюсь в местной обстановке, без вашей помощи не обойдусь. Каждый шаг будем обсуждать и решать сообща. Только так, опираясь друг на друга, мы сумеем чего-то достигнуть.
— Да я это так, к слову, раз нужно, приложу все силы.
— Ладно. Начнем с первого вопроса. Коммунистов у вас, как мне известно, всего семь человек: на цементном трое, на фосфатном один, в порту один и в деревне Лаквиен один. Да еще тот, что перепугался и требует, чтобы его оставили в покое.
— Это Фонг, что ли?
— Он самый.
— Струсил парень. С тех пор как взяли Лыонга, он прячется от всех, как мышь в норе. Как-то хотел встретиться с ним, так куда там! Тоже коммунист!
— Пока не будем его считать. Итак, шесть коммунистов. Надо подумать, как лучше направить их работу.
Они еще долго шептались в ночи. Все им надо было начинать сначала. Прежде всего им придется создать две партийные ячейки, одну на цементном и фосфатном заводах, где секретарем будет Кхак. Гай должна уволиться с работы, чтобы помочь Кхаку подыскать место для горкома и быть связной. Ман согласился, что в настоящий момент горком лучше расположить в деревне. Самым неотложным представлялось им сейчас наладить связь с коммунистами и сочувствующими, чтобы поддержать и подбодрить их. Долгое время все действовали в легальных условиях, привыкли к ним и совершенно не умели работать в подполье. Необходимо было научить коммунистов работать в нелегальных условиях. Нужно было также выяснить причину последнего провала, в результате которого был арестован весь состав горкома, принять меры предосторожности против провокаторов.
Кхак подробно пересказал Ману содержание новой резолюции ЦК. Старый Ман слушал, не проронив ни слова. Кхаку почему-то вспомнился Ле. Вот он так же говорил ему об этой резолюции... И невольно у Кхака потеплел голос от этого воспоминания.
Ман ушел первым. Кхак остался сидеть под баньяном. Он чувствовал себя сейчас как-то сильнее, опытней. Ему казалось, что теперь стало яснее, что надо сделать в Хайфоне. Ман — надежный коммунист, побольше бы таких! Удивительно: выбывает из строя один, а на его место уже заступает другой.
— Пора! — услышал Кхак негромкий голос Гай.
Было по-прежнему темно. Кхак пошел через поле за едва видневшейся впереди Гай.
Они вышли к широкому шоссе, ведущему в Хайфон. В этот поздний час шоссе было безлюдно. Впереди на фоне неба четко вырисовывались трубы цементных печей, выбрасывающих легкие белые клубы дыма. Гай подошла к Кхаку.
— Мне, видно, придется уйти с работы?
— А ты сама как считаешь?
— Не знаю. Я уже думала об этом... Мне это проще, я ничем не связана, ни мужа, ни детей... Только бабушка в Тхюи-нгуен. Там у нее небольшой участок, но на двоих хватит.
— А ты кем приходишься Ан?
Гай повернулась к Кхаку, чуть заметная улыбка тронула ее губы.
— Ну и забывчивый ты! Я же говорила тебе. Ее мать приходилась мне тетей, она работала на цементном. У нас в семье все либо на карьерах Чанг-кеня, либо на цементном работали. Моя мать у печей работала, туда же и тетю привела. Мне тогда всего лет одиннадцать-двенадцать было, но я уже работала в бригаде носильщиков, помогала подносить глину, уголь. Каждое утро, с первыми петухами, мы с матерью отправлялись на завод. Отец умер, когда я только начала ходить. Тогда еще не было электрических печей. Все делали вручную. Носильщики подносили корзины с камнем и опрокидывали их в дробилку. Случалось, устанет человек, не удержится — и летит вместе с корзиной в машину. Только мокрое место останется. А печи чистили железными кочергами. Так вот и погибла моя мать. Стали они чистить печь, а раскаленный цемент вдруг осел. Восемь рабочих не успели отскочить, всех засыпало... Маме тогда было тридцать четыре. Четыре года я прожила у тети. Тетя умерла от родов, а вскоре дядя стал харкать кровью. Через год и его не стало. Ан было всего десять лет. Я отправила их с братом к бабушке, помогала чем могла, но все равно они голодали. К счастью, Ан стала работать уборщицей в ателье европейского платья. Там она научилась шить и сейчас зарабатывает шитьем. Сама кормится и брата растит.