Она схватила хлыст и взмахнула им. Лошади бросились вперед, упряжь гремела.
— Что за… что это? — прогудел Кобок, его силуэт появился в дверном проеме. — Сурот! Это ты?
Ларк стояла на месте кучера, прижав поводья ногой. Она сунула хлыст в зубы. Тряхнув руками, она сняла жилет, сняла с крюка раскачивающуюся лампу и обмотала ее, еще горящую, тканью. Она схватила углы свертка, ударила им об стенку кареты. Масло пропитало ткань. Огонь вспыхнул в ее руках, как крохотное солнце. Лошади мчались без управления, карета дико покачнулась к главному зданию.
— Эй! — закричал Кобок, пересекая порог. — Что ты творишь?
— Ларк! — отчаянно закричал я, держась за раму кареты.
Она бросила горящий сверток. Он взлетел вверх дугой, проливая горящее масло, и рухнул на крышу здания из камышей и досок. Огонь поднялся в небо. Мы пронеслись мимо двери, нас видели солдаты, выбегающие изнутри. Один схватил арбалет.
— Мерзавец! — закричала Ларк, раскачиваясь на месте кучера, пока мы неслись мимо Кобока. Он смотрел, открыв рот, огонь озарял наши лица.
Одно колесо кареты ударилось об угол здания. Я нырнул внутрь, пока угол не обезглавил меня. Карета дико раскачивалась, и меня бросило на пол.
— ЛАРК! — заорал я.
Карета выровнялась, поехала ровнее. Крыс ударился об скамью, размахивая лапами, прижал уши к голове. Когда я поднялся на ноги и выглянул в дверцу, Ларк сидела, сжимая в одной руке поводья, в другой — хлыст, гнала лошадей по твердой земле лагеря. Солдаты разбегались от нас, разворачивались и смотрели на нас, а потом на горящее здание, а потом на командиров, бегущих из-за угла, кричащих какофонию приказов.
Было поздно. Ларк добралась до открытых ворот и миновала их. Она повернула лошадей вправо, на широкую дорогу, ведущую на запад к горам Моковик. Их черные вершины закрывали звезды.
Я проверил, что Крыс еще был целым, а потом выбрался на подставку. Я закрыл за собой дверцу и осторожно добрался до скамейки кучера.
Когда Ларк заметила меня, она снова убрала поводья под пятку и протянула руку. Я устроился рядом, схватился за поручень у стенки кареты. Я оглянулся, оранжевое зарево пожара становилось все меньше за нами.
Мы сидели миг, пространство между нами заполнял топот копыт, стук колес и скрип кареты. Луна висела низко слева от нас, бросала длинные бледные тени на траву. Одинокая лампа, которую не использовали как снаряд, раскачивалась на крючке.
Я повернулся к Ларк.
— Кошмар, Ларк.
Она скривилась с триумфом. Без жилетки ее рубашка раскрылась шире у ключиц, и было видно начало татуировки реки, тянущейся по ее руке.
— Ты знаешь, как управлять каретой с двумя лошадьми?
— Конечно. Я же это делаю?
— Ты чуть не врезалась в угол здания.
— Потому что я пыталась подъехать ближе и бросить лампу, — она взмахнула хлыстом. — Эта дорога хорошо вытоптана, и у нас есть луна. Никаких проблем. Мне довелось помогать направлять телегу разбойников, и это было без луны, и на пути было много коров.
— Точно, — я схватился за поручень снова, карета подпрыгнула на яме.
— Крыс в порядке?
— Ужасно перепуган, но в порядке.
Она взглянула на меня.
— Ты в порядке?
— Не знаю. Думаю, мой разум остался у той дождевой бочки. Ты знаешь, что они будут преследовать нас, как мухи — гниль?
— Мы бросим карету, — сказала она. — Уедем на лошадях подальше, а потом снимем их упряжь. Мы сможем поехать к горам. Мы должны подобраться близко к рассвету.
— Министр Кобок, — сказал я, — уничтожит нас обоих.
Она скривилась и взмахнула хлыстом.
— Если поймает нас, — сказала она.
14
Тамзин
Кое-что не выходило из головы.
Такое часто случалось, особенно посреди ночи, как сейчас. Темные часы были самыми продуктивными, как у ашоки, когда я резко просыпалась с фразой или мелодией на краю разума. В замке Толукум я сломала много подсвечников, когда в спешке отбрасывала одеяла и шла к письменному столу, пока мысль не пропала.
Я не просыпалась с мыслями с поимки у Виттенты. Время в камере было таким мрачным, полным поли, что изобретательность во мне пропала. Я лежала ночью без сна, потому что было больно спать, и в то время было слышно писки и шорох летучих мышей во тьме.
Но теперь меня разбудила мысль. Я лежала на полу мастерской Соэ между Яно и маленьким прессом. Мешки орехов и корзинки ягод, которые они собрали сегодня, стояли в паре дюймов от моей головы, наполняя комнату запахом ягодного пирога.
Дождь не мог промочить сухую землю.
Я не знала, откуда взялась эта строка, но она висела в голове, как спелый плод. Я ткнула ее, форму этой идеи, ощутила ее буквы. Повторила несколько раз. Проверила мелодичность.
Дождь не мог промочить сухую землю.
В отличие от тех случаев в замке Толукум, я не спешила записывать ее. Зачем? Что с этим делать? Не было двора, который хотел услышать это. Не нужно было писать песню.
