Вообще-то сам по себе арест по «делу 14 декабря» еще не был гражданской смертью. Вот известный всем нам Александр Сергеевич Грибоедов... Арестован 21 января 1826 года в Грозном, привезен фельдъегерем в столицу на главную гауптвахту 11 февраля, освобожден лишь 2 июня. Но как! По высочайшему повелению освобожден с оправдательным аттестатом, с производством в следующий чин и выдачей не в зачет годового жалованья! Не всегда, видно, от ума— горе...
Но любой арест вызывал вначале, конечно, панику. Много позднее в своих мемуарах Дмитрий Иринархович вспоминал: «Директор Прокофьев со страху после 14 декабря сжег все бумаги, где только упоминалось мое имя, а не только те, которые шли лично от меня».
Однако настырный Завалишин успел 24 января (5 февраля) 1826 года направить письмо уже Николаю, где были и такие строчки:
Забегая далеко вперед, замечу, что если бы идеи Завалишина (развивавшие идеи петровские, ломоносовские, шелиховские, резановские, барановские!) стали бы реальной государственной линией, то к концу XIX века у России не было бы почти никаких проблем на Тихом океане и не надо было бы искать незамерзающих гаваней для русского флота то в японском Нагасаки, то в незадачливом русском Порт-Артуре на китайской земле...
Но это пока так — к слову...
А вот далее я, уважаемый мой читатель, вынужден опять кое-что не утверждать, а предполагать... Вот ведь что выходит, вот ведь какая неувязка получается. Профессор, а ныне — академик Болховитинов, приводя в 1990 году выше цитированный отрывок из письма от 24.01 (5.02)1926 года, сообщает, что Завалишин написал его уже в тюрьме.
Но, напоминаю: лейтенант Завалишин был освобожден из-под ареста еще 18 января, а вторично был арестован у дежурного генерала Главного штаба лишь
И сведения эти, на мой взгляд, доверия заслуживают, потому что взяты из основательного биографического справочника «Декабристы», изданного издательством «Наука» в 1988 году под редакцией академика Нечкиной.
Так почему получается разнобой? -
И я насторожился, потому что уже давно склонен относиться к таким вот «мелочам» внимательно...
Если письмо было написано 24 января, то оно было написано не в тюрьме, а на воле. Но почему кому-то надо было навести тень на ясный день и представить дело так, что письмо ушло из тюрьмы? Что до Болховитинова, то его, надо полагать, подвел какой-то давний источник. Но почему этот давний источник лгал?
Ведь если такое письмо (потенциальная «бомба» под будущее владычество США) было написано Завалишиным на воле, то не кроется ли в нем, в этом «калифорнийском» письме, тайна вторичного ареста?
Ведь настырный Завалишин на воле мешал всяким нессельродам и уродам более чем сильно!
Да, собственно, уже позднее — когда в моем распоряжении оказались сами «Воспоминания» Завалишина — я узнал из них, что сразу после того как Завалишина привезли из Симбирска в Зимний дворец, его принял вечером сам Николай и заявил арестованному: «Я очень много слышал о вас хорошего. Надеюсь, что не будет недостатка в случаях употребить с пользою ваши способности... Изложите ваши идеи о флоте и по другим предметам, о чем найдете нужным, и завтра представьте мне лично вашу записку в шесть часов вечера»...
А вскоре Завалишина освободили из-под стражи. И у него появился неожиданный реальный шанс на реальные государственные роли. Новый арест все перечеркнул — навсегда.
Увы, вряд ли любые исследования дадут теперь точный ответ на вопрос: «Что сыграло в аресте и суровом осуждении Завалишина решающую роль — его весьма косвенная причастность к движению или происки тех, кто боялся влияния идей Завалишина и его потенциального государственного значения?»
Да, точный ответ вряд ли был известен даже такому крупнейшему знатоку проблемы, как покойная академик Нечкина... Но вот — дополнительная информация к размышлению... В помянутом мной справочнике «Декабристы» был также опубликован «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825 года Следственною комиссиею», составленный в 1827 году правителем дел Следственного комитета А.Д. Боровковым.
