Суть происходящего хорошо осознавалась в народе и определялась словом «воровство» (т. е. «предательство» в тогдашнем понимании этого слова), но быстрых и простых путей выхода из кризиса не мог предложить никто. Чувство сопричастности к общественным проблемам у каждого отдельного человека оказывалось недостаточно развитым. К тому же немалые массы простых людей заражались цинизмом, корыстью, забвением традиций и святынь. Разложение шло сверху — от потерявшей всякий авторитет боярской верхушки, но грозило захлестнуть и низы. Антиобщественные интересы явно брали верх, в то время как энергичные и честные люди, по словам С.М Соловьева, «погибли жертвами безнарядья». Во всех сословиях налицо были раздоры, недоверие, падение нравов. Это оттенялось бездумным копированием иноземных обычаев и образцов. Смута в умах усиливалась разгулом коррупции и дороговизны.
Да, Лжедмитрию I, а затем и Лжедмитрию II служило немало шляхтичей-литвинов, по разным причинам покинувших свою родину. Но подавляющее число «воров» составляли собственно русские люди, с завидным упорством и чрезвычайной жестокостью истреблявшие собственных соплеменников. Подогреваемые православным духовенством, панически боявшимся конкуренции с католической церковью, они сами учинили свое «смутное время», а потом, как это часто принято на Руси, во всех собственных бедах стали обвинять других.
Безвластие и потеря централизующих начал вели к оживлению местного сепаратизма. Собранные до этого в единое государство отдельные земли стали вновь проявлять признаки обособленности. Брожение охватило и жителей нерусских окраин — как тех, что были присоединены с помощью военной силы, так и тех, которые вошли в состав Московского царства добровольно, откликнувшись на перспективу стабильного порядка и отлаженных связей в сильном государстве. Если до Смуты Москва была координирующим центром, связывающим все области страны, то с утратой доверия к московским властям утрачивались и связи между отдельными областями. «…Потеряв политическую веру в Москву, начали верить всем и всему… Тут-то, в самом деле, наступило для всего государства омрачение бесовское, произведенное духом лжи, делом темным и нечистым» (С.М. Соловьев). Государство превращалось в бесформенный конгломерат земель и городов, а пренебрежение к государственным интересам и мелочная корысть боярства породили такое явление, как самозванство (не напоминает ли это Вам, уважаемый читатель, наше время, по крайней мере 90-е годы XX века).
Лжедмитрий I быстро опостылел и был убит. В результате боярского заговора на престол вступил князь Василий Шуйский. Ограниченный претензиями боярства, он принес присягу своим подданным, что означало обязательство править по закону, а не по царской прихоти. Независимо от личных качеств нового правителя, это был первый в Московском царстве договор царя и общества, хотя от имени общества в данном случае выступала боярская верхушка. Таким образом, в очередной раз появилась надежда, что дальнейшее развитие Московского государства пойдет по польско-литовскому пути.
Но не тут-то было. Новые политические потенции так и не успели проявиться в условиях разгулявшейся народной стихии. Василий Шуйский вступил на престол в результате закулисных интриг, «без воли всея земли», поэтому народное сознание отказалось признать его царем. Странный характер происходивших на вершинах власти перемен подогревал сомнения и недоверие среди народа. Трудно было поверить в искренность пропаганды, недавно уверявшей в истинности царевича Дмитрия, а спустя лишь месяцы объявившей его лгуном и изменником. Брожение нарастало. Боярство, раздувая Смуту, загоняло себя в тупик. В социальных низах антибоярские настроения переросли в открытые выступления, вылившиеся в мощное антифеодальное крестьянское восстание. Возглавивший его Иван Исаевич Болотников, бывший холоп боярина Телятевского, призывал истребить бояр и овладеть «…женами их, и вотчинами, и поместьями». Масла в огонь подливала Речь Посполитая, посылавшая в Московию иезуитов, шляхтичей-авантюристов и разного рода подонков своего общества.
Появился Лжедмитрий II, обосновавшийся лагерем в Тушине под Москвой. Бояре метались между ним и Шуйским. Страну захлестнула уголовщина. Грабежами занимались бродившие от города к городу польско-литовские, дворянские и казачьи отряды, различные ватаги и банды. От имени «тушинского вора» и наместника Сигизмунда III в Московском государстве А. Гонсевского шла раздача поместий присягнувшим им корыстолюбцам, хотя хозяева этих поместий были в полном здравии. Помутнение в умах раскалывало семьи, брат шел на брата, отец — на сына. В Москве у кремлевского дворца беспрестанно волновались толпы народа, предписывая Шуйскому, а затем и Боярской думе, что нужно делать и какие указы принимать.
