Прославленный автор «Одного дня Ивана Денисовича» и вскорости лауреат Нобелевской премии по литературе Александр Исаевич Солженицын отозвался на это событие (сначала, в 1969-м, в личном письме, а четыре года спустя и публично - в знаменитом парижском сборнике «Из-под глыб»). На поверхности вот, собственно, и все, что произошло. На самом деле вновь предстал перед миром старинный, полутора- столетней давности спор славянофилов и западников, о котором человечество успело за советские годы позабыть. Предстал со всеми его ошибками и утопическими мечтами, со всей наивностью обеих сторон, но и со всеми их зловещими знамениями о будущем России.
В личном письме хватало и критики сахаровского трактата, но общий тон был комплиментарным: «Мы до того иссохли в десятилетиях лжи, что... радуемся каждому словечку правды, что... первым нашим выразителям прощаем... и всякую неточность, даже большую, чем доля истины - только за то, что хоть что-то сказано, хоть что-то наконец!... Уже одно это делает бесстрашное выступление Андрея Дмитриевича Сахарова крупным событием новейшей русской истории».
«Короткими ударами лекторской палочки, - продолжал Солженицын, - Сахаров разваливает тех истуканов, те экономические мифы 20-30-х годов, которые и мертвыми завораживают уже полвека всю нашу учащуюся молодежь - да так и до старости». И еще важнее: «С биением сердца мы узнали, что наконец-то разорвана непробудная, уютная, удобная дрёма советских ученых... С освобождающей радостью узнали, что не только западные атомники мучимы совестью - но вот и в наших просыпается она».
Утопия
Но что же предложила миру - и власти - эта проснувшаяся совесть? Прежде всего ужас перед самоубийственной конфронтацией двух отрицающих друг друга социально-политических систем, противостояние которых не могло закончиться ничем (таково было всеобщее убеждение тех лет), кроме взаимного уничтожения. Это заключение из уст самого, пожалуй, компетентного в стране в своей опасной области специалиста подкрепляло позицию правоцентристской коалиции советских вождей, которая, как мы помним, только что, в 1967 году, разгромила воинственную сталинистскую группу Шелепина. Отношение этой правящей коалиции к сахаровскому трактату было двойственное. С одной стороны, он ей помогал, отпугивая партийную элиту от сталинистов, настаивавших на неизбежном ужесточении конфронтации.'
Любителей рисковать ФИЗИЧЕСКИМ самоубийством среди этой элиты было немного.
С другой стороны, однако, и сторонников ПОЛИТИЧЕСКОГО самоубийства в этой элите не было. «Социализма с человеческим лицом», как показали события в Чехословакии, не стерпела бы она ни при каких обстоятельствах. Тем более «интеллектуальную свободу». Но ведь именно этого, и требовал от нее трактат Сахарова. Он предлагал КОНВЕРГЕНЦИЮ обеих противостоящих друг друг} систем. Иначе говоря, соединения каким-то образом лучших черт каждой из них - и, конечно, избавления от худших.
Я понимаю, что разговор о «партийной элиге» (под которой я имею в виду Пленум ЦК), может вызвать у некоторых читателей скептическую усмешку. Межд} тем за первые пятнадцать лет посталинского «коллективного руководства» Пленум уже трижды продемонстрировал свою решающую роль в конфликтах правящего Политоюро (в 1957 году, когда была разгромлена группа Маленкова, в 1964-м, когда был уволен сам генсек, и в 19б7-м, когда жертвой его оказалась группа Шелепина). Конечно, каждого члена Пленума в отдельности аппарат мог раздавить без особых усилий, но Пленум как целое, как институт был серьезной силой в постсталинском СССР. При всяком расколе в Политбюро последней инстанцией была именно эта партийная элиуа.
Так или иначе, то, что трактат Сахарова в этих условиях утопия, было очевидно. Заслуживала она критики? Бесспорно. Но.. от критики, если она хотела быть конструктивной, требовалось
все-таки предложить какой-нибудь иной, более реалистичный проект МИНИМИЗАЦИИ угрозы взаимного уничтожения. Той самой, что не давала спать Сахарову. В этом смысле критика Солженицына была полностью лишена конструктивности. Угроза, сжигавшая Сахарова, его просто не интересовала. Словно бы и не жил тогда мир в преддверии ядерного Армагеддона, когда на кону стояло само существование человечества. Во всяком случае, ни слова об этом, если не считать проходного упоминания о «западных атомниках», в письме Солженицына не было.
Упрекал он автора главным образом в том, что, упоминая об отрицательных чертах Запада, Сахаров недостаточно подчеркивал мерзкие черты советской действительности. У нас все хуже, говорил Солженицын. Более того, у них пороки устранимы, а у нас - нет. И потому ужесточение конфронтации НЕИЗБЕЖНО. А там будь, что будет. Столь демонстративное пренебрежение смертельной ядерной угрозой, из-за которой, собственно, и взялся за перо Сахаров, выглядело, согласитесь, парадоксально.
