Следует кому-то, кроме Илларионова, объяснять, что прежде чем «нести бремя власти», нужно ее, эту власть, сначала завоевать? А как это сделать без оружия? Так для кого закупил его ВС?
Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, что ВС уже превратился просто в прикрытие назревающего вооруженного мятежа «непримиримых», в государственный институт, роль которого состояла лишь в том, чтобы обеспечить этому мятежу легитимность. А президент словно уснул. И полгода - между 15 апреля и 21 сентября - спал. Такое, по крайней мере, было впечатление. Когда проснулся (в 20 часов 21-го сентября выступил с телеобращением «К гражданам России», сказал, наконец, то, что все давно уже поняли: «Власть в российском ВС захвачена группой лиц, которые превратили его в штаб непримиримой оппозиции» и опубликовал знаменитый указ № 1400, прекращающий двоевластие), предотвратить кровопролитие было уже невозможно. ВС был нацелен на «завоевание власти».
Более того, главным вопросом, волновавшим страну, стал отныне уже не вопрос, сохранится ли в России советская власть, лежащий в основе конфликта, а именно вопрос об оружии, закупленном ВС и розданном боевикам.
В главе девятой («Импичмент») по дням перечислено все, что происходило после 21 сентября. Нет смысла повторять здесь очередность событий. Напомню лишь, что с 28-го, когда в конфликт вмешался патриарх Алексий, в Святи-Даниловом монагтыре шли переговоры между делегациями ВС и администрации президента. И камнем преткновения на них было, конечно, разоружение боевиков. Вот, как оценивал их ход 1 октября Ельцин в телеинтервью Останкино: «В^е переюворы должны начинаться со сдачи оружия. Договоренность была такая: включается свет, они сдают оружие. Свет включили, а они оружие сдавать отказались. Не сдают. Понимас ге, сложно с ними дело иметь. Вроде уже даже протокол подписали ночью . И вдруг утром они посчитали, что этот протокол недействителен, и оружие сдавать не будем».
Ельцин говорил о так называемом Протоколе
Переговоры ь Свято-Даниловском мона< гыре -206-
покончить дело миром был упущен. Ельцин, тем не менее, закончил интервью так: «Мм не будем прибегать к силовым методам, потому что не хотим крови. Но и не хотели бы, чтобы боевики из Приднестровья и рижский ОМОН проливали российскую крош>».
Было поздно, однако. Численность «непримиримых» в Белом доме далеко уж^ превысила число депутатов, которые, как мы знаем (см. главу «Импичмент»), начали разбега! ься еще 27 сентября. К утру 3 октября оставалось их в Белом доме меньше половины списочного состава. Другими словами, остался ФНС. Это решило дело. «Непримиримым» терять было нечего. Ранним утром в субботу 3 октября они НАЧАЛИ гражданскую войну. Сначала атаковали мэрию, велел за этим начали штурм Останкино. К ночи ситуация вы- глядела катастрофически
Вот как описывал ее Ельцин: «Я понял со всей очевидностью, что судьба страны повисла на волоске. Армия еще не вошла в Москву - не хотела или не успела? - а милиция, которую ... изнасиловали требованиями не применять оружие, оказалась не в состоянии дать
0 г Абдулатипов
В. С Соколов
отпор ... профессиональным убийцам, боевым офицерам, умеющим и любящим воевать». По словам Олега Мороза, летописца мятежа, «Ельцина спасло чудо».
Тут я не соглашусь. Уберегло страну от гражданской войны то, что мятежники проиграли битву за эфир. Здесь телевидение впервые продемонстрировало, что оно полностью заняло место легендарных «почты, телефона и телеграфа» как фактор, решающий судьбу гражданской войны. Это оно, телевидение, оставшееся в руках президентской команды,-благодаря неудаче мятежников захватить Останкино и удаче Олега Попцова, не опоздавшего перекоммутировать телеканалы на ВГТРК,-окончательно убедило генералов, что у Белого дома нет шансов повести за собой Москву. И еще, конечно, тысячи москвичей, собравшихся по призыву Гайдара,-по телевизионному,' заметьте, призыву, - у Моссовета.
Вот отрывок: «Я никогда не любил говорить громких слов. Но бывают дни, от исхода которых зависит жизнь страны на десятилетия. Если мы сегодня пропустим к власти тех, кто к ней рвется... они способны на десятилетия покрыть страну кровавым коричневым занавесом... Дорогие москвичи, я прошу вас сегодня придти на защиту свободы». Как видите, во всем остальном несогласные Гайдар и Явлинский говорили на одном языке, когда речь зашла о защите свободы. Удивительно ли? Оба либералы. На каком языке говорит Илларионов, разоблачающий «предательство» Гайдара и в то же время путающий «кровавый коричневый занавес» с «демократическим институтом», судить читателю.
