В заключение скажу, что, по-моему, персональная вендетта помешала Илларионову просто по-человечески понять Гайдара. Иначе не упрекал бы его в том, что Гайдар не был борцом, как, скажем, Галина Старовойтова. Но ведь это правда, нисколько не походил Гайдар ни на демократа-диссидента, как Сергей Ковалев, хотя они были дружны, ни даже на радикального демократа, как Сергей Юшенков. Он вообще не был политическим борцом. Даже «политиком был на троечку», как признавался он АК.
Как многие выдающиеся представители советского среднего класса, готовился Гайдар бороться в сфере идей, а не в сфере политики, быть советником реформаторов, а не реформировать общество. И в этом смысле походил он скорее на Аристотеля, чем на Платона. Обстоятельства, однако, поставили его перед необходимостью не только стать реформатором, делать революцию заставили его обстоятельства. И, человек чести, он не ушел в кусты от огромности этой ответственности. Он ее делал. И сделал. И за то, что, по крайней мере, один из трех предстоявших России в 1991 году переходов-от Госплана к рынку-Россия, как признает сам Илларионов, совершила необратимо, разве не Гайдару должны мы быть благодарны?
Илларионов винит его в том, что не совершила она при нем все три перехода. Но справедливо ли упрекать человека в том, что не исполнил он нечеловеческую задачу?
Глава 1 2
КАК БЫ НЕ ПОВТОРИТЬ СТАРЫЕ ОШИБКИ
Э
ту главу читатель, которого интересуют не размышления и интуиции, только факты, может и пропустить. Фактов я предложил ему в предшествующих главах вагон и маленькую тележку. А вот размышлений о тех «Веймарских» годах, 92-м и 93-м, которые я описывал, как убедили меня обсуждения этих глав в СНОБе и особенно в
Меня упрекнули, что я произвольно отобрал для примера страны, ничего общего не имеющие с Россией. Но такова ведь была судьба ВСЕХ демократических революций. Разве не диктатура ожидала китайскую революцию 1911 года, или японскую 1912-го, или германскую 1918-го (восточноевропейские «бархатные» революции-особый, как мы уже говорили, случай)? Всюду мертвые хватали живых, и прошлое давало последний решительный бой будущему. Так почему, собственно, должна была избежать этой участи русская революция 1991?
Я понимаю, что современникам диктатуры от этого не легче, и более того, они неизменно уверены, что именно для них-и для их детей-пришел конец света. И не убеждают их абстрактные, как им кажется, аргументы, что они не первые, что и Англия, и Франция, и Япония, и Германия это проходили - и все они увидели, в конечном счете, необратимое торжество свободы (в Китае революция еще просто не закончилась). Казалось бы, худшего кандидата в первые азиатские демократии, чем Япония, и представить себе невозможно Тысячелетняя авторитарная традиция, милитаризм, пронизавший общество до мозга костей, вековые имперские амбиции. А вот, поди ж ты...
На этом опыте столетий и основан, собственно, мой оптимизм. Назовите его, если угодно, «историческим оптимизмом». Он кажется мне достаточно серьезным инструментом политического анализа. В конце концов, если таково общее правило в Старом свете, начиная с 1640 года, то Россия может быть исключением из него лишь в одном случае: если мы поверим Проханову, что «Россия-не страна прав человека, это страна мессианская». Или его прародителю Константину Леонтьеву, что «русский народ специально не создан для свободы». Вы верите им, читатель?
Кстати, на моей стороне и мировая политическая философия. По крайней мере, со времен Джона Локка, как бы подводившего в конце XVII столетия итоги Великой английской революции. Самый замечательный из американских богословов XX века Рейнгольд Нибур сформулировал общее правило, по-моему, лучше всех: «Предрасположенность человека к справедливости делает демократию возможной. Но его же предрасположенность к несправедливости делает ее необходимой».
