Она не шевелилась — замерла. Но вот не выдержала, рывком поднялась — и снова к окну. Должен же человек где-то переночевать!.. А на скамье — уже никого… Из груди вырвался стон:
— У-шё-ол!..
На будильнике было без четверти 4.
Она охватила себя руками и долго, неотрывно смотрела в окно. Там всё светлело, светлело. В утреннем холоде зашептались листья хилых берёз против окна. И она вспомнила, как познакомилась вчера с этим лётчиком. Понравился человек… А тут этот пьяный Генка. Но вчера последовал прыжок с поезда. Неожиданная радость. А что теперь?..
Ей показалось, что из тундрового ущелья в горном кряже, который видела вчера чуть севернее Кандлакши, опять донёсся рвущий душу гудок паровоза, уже увозившего от неё этого парня: "Ту-ту-у-у!.." И так же вот, как и вчера, у неё оборвалось от невыразимой печали сердце.
Глаза Тани медленно налились жалостью к себе, в комнате и в душе потемнело, она бессмысленно и тихо повторяла:
— Всё. Это всё. Расчётливая дура…
Она снова ходила — было не до сна, и неутешно думала: "Сама виновата. Больше мы никогда не встретимся…"
— Лё-ша! Доверни на "боевой"!..
Рука Русанова тянется к "барашку", машина накреняется, валятся на бок послушные горы…
Они встретились через неделю.
Алексей поджидал её возле скамьи, что стояла напротив дома Тани. Она шла с работы уставшая, отрешённая. Он позвал:
— Та-ня!..
Остановилась. Повернула голову…
И рванулась к нему птицей:
— Алё-ша! Приехал, Алё-шенька!..
Улыбаясь, он словно оправдывался:
— Вот, приехал…
— Ну, какой же ты молодец, что приехал! Будто солнышко появилось. А я думала, уже не приедешь. Пошли, Алёшенька!..
Ласково заглядывая в глаза, она взяла его за руку и повела в дом. Казалось, не понимает, забылась, что делает и говорит. И Алексей спросил:
— А соседи?..
— Что — соседи? — Она остановилась и, действительно, не понимала. Потом до неё дошло. — Ах, сосе-еди-и!.. Да Бог с ними, с соседями. Идём!.. У них своя жизнь, у меня — своя. Что же мне теперь, всегда приспосабливаться к чужим людям?
Они поднялись на крыльцо. Затем она провела его мимо общей кухни по коридору, мимо умывальника. Пахло почему-то керосином и старыми щами. Таня отперла ключом дверь в свою комнату, и Алексей очутился в тёплой полутьме, из которой тускло блеснуло большое гардеробное зеркало. Виднелся диван. Было уютно, волновала чужая тайна.
Таня закрыла за собой дверь, щёлкнула на замке задвижкой, и ткнулась ему в порыве радости в плечо, прошептав:
— Спасибо тебе, что приехал!
Он целовал её долго, загораясь её и своей страстью. Таня прижималась к нему, изнемогая от желания, но ей мешал плащ. И она, освободившись от объятий, включила сначала свет, затем сняла плащ, и осталась в тонком белом свитере и чёрной шерстяной юбке, красиво облегающей её стройные ноги.
Снял с себя френч и Алексей. Стоя посреди комнаты, они снова начали целоваться, опять плотно прижимаясь друг к другу, загораясь ещё больше жаркой волной страсти. Потом, сидя уже на диване, целуясь непрерывно, не заметили, как распалились. Она стала покусывать его губы, а он — дал волю рукам…
— Алёшенька, милый, не надо!.. — горячо шептала она в шею, млея под его ласково-бессовестными руками, теряя самообладание, стыд.
Вдруг оттолкнула его и рывком поднялась с дивана. Торопливо сдёрнула через голову свитер. Не глядя, куда, бросила. Секунда — и на полу распласталась чёрная юбка. Таня срывала с себя чулки, рубашку. Задыхаясь, бормотала:
— Я сама, я сейчас…
У неё стучали зубы.
Поражённый её решимостью и страстью, он ошеломлённо смотрел на её прекрасное тело. Нагой Таня была мощнее в бёдрах и женственнее. А в одежде казалась такой по-девичьи тонкой. Это было неожиданным, и волновало ещё больше. 100 раз потом вспоминал, кожа у неё — чуть золотистая от загара, с золотистым пушком на руках. А ниже пупка, где начинался выпуклый мысок тёмных лоснящихся волос, загара не было, и кожа там была беломраморной. Словно из мрамора были и белые, налитые упругостью груди. Чувствовалось, Таня никогда и ничем не болела, вся была крепенькой, ладной. Красивые руки пловчихи, ноги пловчихи — тренированные, эластичные. Только теперь, будто бы забросив плаванье, чуточку располнела.
Она выдернула из волос шпильки, и на её покатые, осыпанные летним солнышком плечи — умудрилась где-то и позагорать! — упала золотистая волна, скатившаяся до выступающих на пояснице позвонков.
Увидев его всё ещё одетым, она почти в испуге воскликнула:
— Ну, что же ты!..
Через минуту был нагим перед нею и он — мускулистый от постоянного спорта атлет, напрягшийся от необузданного желания. Она прижалась к нему, дразнила своим мыском, и, опрокинув его за собой на диван, забывая обо всём на свете, прошептала:
— Вот и всё!.. Ты теперь — мой… Какое счастье, что у меня сегодня не "опасный" день!
Они потонули в любви и счастье, освобождаясь от сладкой муки и лаская друг друга. Мир отодвинулся, они остались только вдвоём.
