Он успокоил её, и она уснула счастливой. В окно уже крался тихий свет полярного дня. Темнота летом длится на севере недолго. От вечерней зари до утренней рукой можно достать. А тут — 5-е сутки уже пошли непутёвой жизни, не высыпался совершенно. С аэродрома после полётов — на пригородный поезд, с поезда — в Оленегорск, в знакомый переулок, в деревянный дом на окраине, и — в счастье. А было оно ненасытным теперь, время буквально сгорало в нём. И вот уже головная боль от звона будильника, и предстоит обратный путь: станция, пригородный поезд, прыжок на ходу в нужном километре, ходкий променаж длиною в 600 шагов, и за чахлым тундровым леском — аэродром. Штурман, как всегда, принесёт в своём портфеле чего-нибудь пожевать, пол-литра какао в термосе, и полетят опять. По-настоящему Алексей просыпался только перед взлётом. Но всё равно голова была пустой и гудела. Так и разбиться недолго.
Стряхивая с себя липкий, как здешние болота, сон, Алексей посмотрел на утомлённое, зарумянившееся лицо спящей Тани. И будильника уже не слышит! Зато ночью не хотела засыпать, всё разговаривала. Сам, правда, завёл её вопросом: "Почему у тебя не было ребёнка после замужества?" "А мне мама не советовала. Не торопись, говорит, рожать в первый же год. Осмотрись сначала. Будет всё хорошо, тогда сама решишь. Иначе, говорит, можешь всю жизнь себе испортить. Кому ты будешь нужна с ребёнком?.. Алёш! А ты женился бы на мне, если бы у меня был ребёнок?". И покатился разговор впустую. Словно камешки с дурной горы — один цепляется за другой, и не было им конца. А кончилось всё слезами, припадком, а для него вот каким-то звоном в голове.
Почувствовав, что встать не может и сейчас снова уснёт, Алексей всё же пересилил себя и сбросил ноги на холодный пол. Сидя так, с закрытыми глазами, помотал головой. Одурь не проходила. Сердце странно замирало, будто хотело остановиться, а потом, когда ноги и тело делались ватными, начинало вдруг учащённо дёргаться — точно воробей в руке.
"Дошёл! — подумал Алексей. — Совсем дошёл. Надо будет передохнуть, а то и впрямь можно сыграть в ящик". Он поднялся, прошлёпал босыми ногами по холодному деревянному полу к стулу, на котором висела его кожаная лётная куртка. Достал из кармана записную книжку, авторучку и присел за стол, чтобы написать Тане записку. Подумав о ней, оглянулся на кровать. Сердце так и толкнулось в молодые рёбра: Таня спала нагой, одеяло с неё наполовину сползло, и она ёжилась во сне от прохлады. Преодолевая в себе шевельнувшееся желание, он прикрыл её одеялом, выдрал чистый листок и написал: "Таня, сегодня вечером не приеду, у нас комсомольское собрание. Жди в субботу. Целую, твой Лёшка".
Надел трусы, майку и прошёл на кухню. Попил там холодной воды и осторожно прокрался, чтобы не разбудить Таниных соседей, к общему рукомойнику в коридоре. Стараясь не греметь соском, умылся и, почувствовав, что стало немного полегче, вернулся, чтобы одеться и неслышно уйти.
На улице ему снова захотелось спать, и он шёл, покачиваясь, будто пьяный — прямо засыпал на ходу. Тогда закурил и кое-как доплёлся до вокзала к самому отходу поезда — мог и опоздать. Ух, завертелось бы тогда в части!.. Сорвал вылет, а ещё командир звена. Вместо примера дисциплинированности пример, чёрт знает чего!.. И так далее. Нет, надо это кончать самому.
В вагоне Алексей попросил пожилую женщину разбудить его перед 22-м километром. Он всегда просил только женщин — знал: не подведут. И тут же заснул, сидя возле окна на общей лавке. Спал в неудобной позе, привалясь головой и левым плечом в угол, к стене. И сразу же ему стало представляться, что за деревянной стенкой живут пожилые бездетные соседи Тани — машинист паровоза и его жена. Теперь он ещё больше стеснялся их — из-за Тани. Она была заводной, и после предложения не стала себя сдерживать. Бурно вела себя ночью, и он в самый неподходящий момент вынужден был затихать и зажимать ей ладонью губы, чтобы она своими восклицаниями и стонами не будила соседей. Они казались ему старыми, со страдальческими лицами. Женщина носила к тому же очки, которые угнетали Алексея больше всего. Ему представлялось, что когда она просыпается из-за Тани, то непременно надевает эти позолоченные очки и, вытянув жилистую шею, прислушивается в темноте. Её муж храпит, а она прислушивается. Потом будит и его. Храп обрывается, и тогда Алексей и Таня тоже слышат, как уставший за день человек нелепо вскидывается и ошарашено спрашивает: "А? Где?! Занят путь?.."
Обычно Алексей и Таня затихали. А там, за стенкой, после глухих женских попрёков, что человек только и знает, что дрыхнуть, опять раздавался мужской, натруженный храп. Таня шептала на ухо — "можно", но Алексею всё ещё мерещились в темноте холодные стёкла очков и вытянутая шея. Удивлялся про себя: что за мода такая! Прислушиваться, а не спать, когда за сон можно отдать, казалось бы, всё. Не умеют люди ценить, что им нужнее…
