Однажды ехал в Тамбове в троллейбусе домой к Лиле. Троллейбус наполовину полон или пуст. Сегодня резко обострились газовые отношения между Россией и Украиной. Рядом со мной стоял мужик лет сорока пяти. Он стоял близко, потом придвинулся ближе, ещё ближе ещё. Его пах к моему бедру. Он был в пыльно-синих шортах. Его член медленно встал, но до конца выпрямиться не мог из-за ткани, так и торчал вниз и вбок. Ждал что будет дальше. Ткнулся членом мне в бедро, прижался совсем близко, весь напрягся, так и стоял, отвернув сухое, загорелое, морщинистое лицо, глядя в сторону, наполовину закрыв глаза. На съезде кинематографистов разгорелся грандиозный скандал. Я смотрел ему в лицо но так и не встретил его взгляда. Лицо его выворачивалось вправо, а хуй торчал налево; он не делал никаких движений и казалось даже дышать перестал. Троллейбус всё более освобождался от людей. Давки уже несколько остановок как не было. Вокруг стояли люди, которым было видно липнущего ко мне чувака и его ноющий член, им это было интересно, противно и безразлично. Один стоял прямо напротив и смотрел на нас. Подарить ему мимолётную радость в троллейбусе. Если моё тело можно так желать что не бояться теперь уже в почти пустом... Ему одиноко? Что чувствует? Молится чтобы никогда не доехали? Проехал уже свою остановку? Я вышел за одну остановку до нужной мне — на прощание похлопал его по плечу. Думаю, достаточно его утешил. Страшно вдруг вышел вслед за мной — нет, не вышел, поехал дальше, а я пошёл спокойно к Лиле. И пока шёл, привычные мысли вытеснили эпизод с педиком. Мне было лет пятнадцать или шестнадцать. Смотрите, какие глаза, говорит хоккейный комментатор, прожигают маску изнутри. Мы отыграли одну шайбу, теперь ничья. Жан Жене пишет: «...он боялся, что однажды кот всё-таки выйдет наружу, унося в себе часть его плоти. Он застыл, уставившись в ночь, сжимая автомат». Сегодня прочитал, знал уже вчера, глядя на то, как из Лисса рвётся кареглазый Быкк. Ритон съел кота — и Лисс не вегетарианец — в кришнаитской брошюре — отмщение за сожранное мясо — другой отрывок видел во сне много лет назад: «...посреди самого смертоносного из побоищ может иметь место такое важное явление, как падение нескольких камешков. Солдат, бегущий в атаку, несёт врагу свою жизнь, существенно ли, что в это время его нога перемещает кучи гальки и щебня?». Завтра у меня сольный концерт.
Сегодня сдавала Алёна Перепёлкина. На обсуждении меня жёстко вынесли, такого ещё никогда не слышал. Авторитет моего диплома в ДШИ номер двенадцать — закончился. Однако этого мало, нужен хотя бы выговор, что-то официальное, агрессия коллеги слишком похожа на любовь, она чувство, лучше будет факт, бумажка в лицо, повешу рядом с вопросами кандидатского по философии. Потом в Белинке слушал Вторую Сонату Шопена как играет Мержанов. Гениально, то есть, совершенно не вторично. И совсем не так, как он при мне её играл, как преподавал. Сильно изменил трактовку с восьмидесятых прошлого века. Смелая, живая, в смятении — запись — как человечно, сколько лажи, какой честный звук! Хорошо что могу им спокойно восхищаться — дальнего любить легче — неужели можно так искренно, содержательно, глубоко и просто играть... Купил значок с Куртом Кобейном, надену завтра на сцену. Сначала с утра на работу. Уже не в силах отменять или переносить. Стирать одежду не стал, пускай в старом, в грязном... Два-один в нашу пользу, продавили финнов.
На стене здания филармонии, если смотреть со стороны улицы Ленина, странная реклама. Надпись «ЕВРОПА АПЛОДИРУЕТ СТОЯ». Не понимаю это особое чувство гордости за то что поставил кого-то в нужную позу. Тон фразы то ли военный, то ли тюремный. Рабская ненависть к Европе. По сальному глянцу от взглядов на эти три слова ясно что половина прочитавших не поняла второго. Крепко задумались над что именно делает. Интересная по форме фраза. Дирижёр испуган, как всякая тварь, хорошо себя знающая, любящая больше всего при свете. Там два дирижёра, Лисс и Энхе. Из-под купола филармонии барабанят пустые прожектора. Там Европа тихо аплодирует, в очках и нескладная, как Фауст — после концерта на месте оваций потухающие феромоны — ситуация потеряла социальную остроту, кнут сгнил, гордость острижена. Лисс — Жукк, солёный фрак охитинел на его дряблой спине. Он роняет палочку как старик сначала палочка выпадает из руки мгновение спустя он её роняет. Европа аплодирует одной ладони хлопком — дикий и грустный звук. Снега стало больше. Сложно организованная материя меняет свойства пространства-времени.
