Сегодня сдавала романс Аня Спахова, но не поехал — проигнорировал и проспал экзамен своей ученицы, учитывая то, что вчера вечером звонил её тёте Зое и просил лишний раз напомнить Ане мол завтра экзамен и во столько-то; посмотрим что мне за это будет (ничего не было, и сдала хорошо). Не пошёл и на репетицию с Якимовой. Спал пока мог изо всех сил спал но рано или поздно сон а затем и дремота кончается и ты не можешь больше спать во всяком случае какое-то время. Четыре. Включил свет и тупо сел глядя на розовые цветы на одеяле горб тёплого белья. Поехал отдал афишу в отдел аспирантуры. Встретил Настю с Катей... Настя вчёсывала мне но не слышал — потом ходил вокруг кон- сы — зашёл насчёт прыжков но там никого и телефон недоступен подумал не позвать ли в кино их позвонил с автомата Насте. Нет мы сейчас идём на концерт давай с нами. Концерт через полчаса ждал на первом встречаю Обезьяно- ва: жмёт руку спрашивает как движется запись — тут подваливают Настя с Катей бухие. За полчаса надрались Настя коньяком а Катя текилой. У Насти три года совместной жизни с мужем. Катю вижу впервые, хотя сегодня один раз уже видел её — красные жирные ногти, на которые наляпаны ещё белые звёзды. Настя спокойнее; Катю прёт сильнее — она так сама хочет. Садимся в зале. У них бухой ржач. Оглядываются. Многие с одобрением. Гранковская впереди одна. Сухое лицо поворачивает лишь наполовину. Выцветшие красные ряды кресел. Вечер памяти («не памяти») Даутова. (Странная форма концерта: первое отделение на полтора часа и больше — речи, бубнёж, разбитый короткими музыкальными номерами — второе минут на двадцать — сцена из Пуччини в студенческой постановке — под рояль — с дирижёром у сцены по грудь) О Даутове с большой любовью. Одна старушка с большой любовью. Вторая. Потом третья зачитывать его письма — к себе? — одно письмо за другим, ей хлопать, за микрофоном тянуть фиолетовые щупальца, она тихо лаяла, отбивалась пачкой писем. Тем временем Катя горько расхохоталась, а когда высмеялась, заявила, что больше не может, ей нужно в сортир. У неё падали раскатываясь по залу таблетки для заглушить перегар. Старушки оглядывались неистово. Мы протолкали себя на выход. У сортира потягивался вокруг стула Обезьянов в ожидании педагога...
Когда вечером выезжаешь с Химмаша в центр, то после «газель» поворачивает на Щербакова становится виден «Антей», как маленькая красная нитка далеко и далеко, не верится что это даже не конец пути, чуть больше половины дороги домой, в Заречный. А когда проезжаешь аквапарк «Лимпопо» — на окна напротив — отражается — как через эти окна малиновое знамя тащится переливается вспыхивает — или усиленная рябь искр по сгоревшей газете...
Белые часы в учительской. Газеты на столе. Микровол- новка с вечно зевающей дверцей. Птица чайник с веспертью колокольчика. Холодильник, хотя его там и нет. Откуда тогда Трубина достаёт сыр и творог? И колбасу режет на столе и с целлофана хавает
Обезьянов скоро пишется на конкурс, играет громко, торопливо, захлёбываясь, его белый свитер по-домашнему чистый, широкие тонкие плечи шатаются под ним выбить из рояля признание в усталости, рук со спины не видно, они в свитере убелились, позволить лицу монотонное внимание, готовность отступить и подождать и выкурить полсигареты, из класса в зал, вертит ноты, советует в танго басы глубже, ритм острей (правильно!), с Леной, моей виолончелисткой, на «вы» — он однажды признался ему нелегко сходиться с людьми.
Рунет озарился фотографий пропуска в VIP-зону на похоронах Алексия. В лондонском отеле повесился топ- менеджер. Потерпел бы ещё неделю. Нет, не мог ждать. Ещё день. Не станет лучше. Пёсик Жуля — тихо скулит и маленькими лапами загребает под столом, упираясь плешью на шее в бечёвку, высовывает голодное по ласке, с мышиными глазами лицо. Я глажу его и ухожу.
Утром на работе. Разваливается. Всё удаляется, предметы, стены. К телефону. Трубина просит заменить в понедельник и вторник с утра до вечера. Мне нравится Ludus Tonalis. Честно и содержательно, ясно, прямо, глубоко. Есть и весперть, и внутренняя жизнь. Волнения в Греции продолжаются... На улице холод, ветер. Жалко бомжей. Тяжёлое для них время. Дыра в земле, две бетонные плиты сверху, из-под них валит пар, всё в тумане, грудой тряпок на плитах спят два бомжа, минус пятнадцать, мы с Обезьяновым плетёмся мимо и лично мне рыло сводит холодом, эти двое спят, если бетон и тёплый, то воздух злее льда, острый и пустой, холодный безумно. Стану бомжом, сразу курс возьму на юг.
