— Куда ты смотришь? — спросил Арсен.
— На твою голову… Я никогда не видела ее такой, без волос.
— Ничего, волосы отрастут… Господи… о чем это мы говорим?!
Арсен разглядывал свои отросшие за эти две недели ногти.
— Ну как ты живешь, Лена?
— Ничего, родной, живу. Хорошо. Как еще я должна жить?
— На похоронах была?
— Да, — ответила она, смело глядя ему в глаза. — И на другой день пошла. Вместе с Арфик ходили на могилку. Я еще пойду.
— Ты у меня молодчина, — сказал Арсен. — Я тебя очень люблю.
— Ага… я тоже…
Арсен продолжал разглядывать свои ногти.
— Все задумки, все планы, все, что сделано, все, что предстояло сделать, — все это…
— Не надо, родной, это ведь не конец.
— Четыре года, — сказал он. — Это ведь много, правда? Не смотри на меня так.
— Я не смотрю, родной.
— Ты не должна здесь оставаться…
— Я сейчас уеду, мы все уедем.
— Нет, я не об этом, Лена… Я о другом.
— О чем? — спросила она, уже догадавшись, о чем он думает. — О чем же?
От неожиданно нахлынувшего чувства ревности и какого-то странного, незнакомого ощущения, задыхаясь от своих же диких мыслей, он еле-еле выговорил:
— Тебе здесь будет трудно. Поезжай к своим, побудь там.
— А дальше что?
— Не смотри на меня так…
— А дальше что? — чуть повысила голос Елена.
— Там тебе будет спокойнее.
— Конечно. Я это знаю. Ну а дальше?
— А потом, когда я освобожусь… приеду, и если… ну, если ничего у тебя не изменится за это время…
— Изменится, — сказала Елена. — Я там сразу выскочу за этого Витю Сафронова… А сейчас… было бы что-то под рукой, запустила бы в тебя…
— Давай, Лена, — сказал Арсен, — прямо при всех. Ты со мной дня хорошего не видела. Ну давай, бросай!
С глазами, полными слез, она произнесла:
— О чем ты, милый… Господи, надо же, чтобы такой дурак был моим мужем!
— Так как же? Мне тогда будет спокойнее.
— Конечно, уеду. У меня уже билет в кармане!
Милиционер подошел, дотронулся до его плеча.
— Пора, Арсен… — как-то виновато произнес он.
У Елены кровь отхлынула от лица.
— Уже?..
— Держись, Лена… — сказал Арсен.
Елена бросилась к нему, обвила его руками, залепетала что-то невнятное, обжигая его шею жаром своего дыхания.
Арсен рывком оторвал ее от себя и направился к боковой двери, бросив милиционеру:
— Пошли!
Елена медленно опустилась на скамейку, подставленную какой-то пожилой женщиной, которая, усадив, побежала звать кого-то из тех, кто ждал ее на улице, но в пустой зал уже входил директор совхоза Габриел Балаян.
Елена не поехала к родным. Она даже не сообщила им об аресте мужа. Знала, что стоит ей одним лишь словом заикнуться о свалившейся на нее беде, как на другой же день прилетят отец, мать, Дима и хоть силком, но увезут отсюда. «Покуда муж отбывает, поживи-ка, дочка, в отчем доме, а там как Бог на душу положит. Благо детей у вас нет, ничто вас не связывает, да и закон на твоей стороне…»
Неслучайно именно эти слова вкладывала Елена в уста матери и отца в воображаемом разговоре с ними. Однажды она уже слышала их — от директора совхоза. Это было ровно два месяца назад, когда они после суда возвращались домой из райцентра. Ехали на директорском «уазике». Елена сидела впереди, рядом с директором, оцепенело глядя на бегущую навстречу дорогу, на обочине которой доживала последние свои дни жухлая трава.
Какой-то грузовик, волоча за собой облако желтой пыли, с грохотом пронесся мимо. Габриел недовольно покачал головой и прибавил скорость, чтобы скорее вырваться из этого облака. Когда пыли стало меньше, опять сбавил скорость, он не любил быстрой езды без особой на то необходимости. Взглянул на Елену — она смотрела на дорогу спокойно и равнодушно, словно отключившись от всего.
— Как думаешь жить дальше, Елена? — спросил он.
Елена медленно повернулась к нему и чуть напряженно свела брови, как бы силясь понять вопрос.
— Родителям написала обо всем?
— Родителям? Нет, не написала. А что?
— Да так, вообще…
— По-вашему, я непременно должна им написать?
Директор ответил не сразу, не спеша переключил скорость, чтобы легче взять крутой подъем, потом для чего-то посмотрел на свои наручные часы в золотом корпусе.
— Понимаешь, Елена, тебе очень трудно со стариками, я это уже заметил. Дальше будет не лучше.
— И что же? Что вы советуете, Габриел Арутюнович?
— Видишь ли, Арсен там все эти четыре года не останется. Ну, побудет два, от силы три года… Я уверен, тебя никто не осудит, если ты на это время поедешь к своим, там отдохнешь, придешь в себя…
— Мне об этом сегодня сказал Арсен. Когда мы прощались, — перебила его Елена.
— Догадываюсь, — сказал директор, — иначе не затеял бы этого разговора. Арсен мог сказать это из естественного чувства благородства, что ли, порядочности. Сказать, а в душе бояться, что ты так и поступишь…
Директор умолк, чувствуя, что сам запутывается. Он решил больше не возобновлять этого разговора, неожиданно оказавшегося трудным. Он пристально смотрел на дорогу, хотя она была совершенно свободна на целых два километра вперед, и думал о том, что, в сущности, он уже сказал то, что хотел сказать, и Елена его поняла.
