— Не то что на воле, конечно. — Он улыбнулся и сказал, глядя на раскаленную спираль электроплитки: — По трем вещам очень тоскую — по тебе, по родителям и по моим виноградникам.
— Мне разрешили с тобой остаться на целых три дня, — сказала Елена.
— Знаю, — кивнул Арсен и, выпустив ее плечи, прошелся по кухоньке, взял со стола яблоко, понюхал, опять положил на место. — Только ты… ты здесь не останешься.
Елена изумленно вытаращила глаза:
— Как это не останусь? Мне же разрешили!
— Тебе здесь не место, — упрямо произнес Арсен, болезненно морщась.
Елена обвела взглядом кухню:
— Почему это не место? — удивилась она. — Я уже здесь! Буду я здесь два часа или три дня, какая разница?! Подумать только, разве тебе будет плохо — прожить эти три дня в человеческих условиях? Вон сколько здесь еды, на целых три дня нам хватит, и даже останется. Это все Габриел Арутюнович. Я тебя как следует накормлю, и ты снова будешь нормальной упитанности. Разве ты не хочешь быть нормально упитанным? — И не дождавшись ответа, сама ответила: — Хочешь! Я же знаю, что ты хочешь!
Незаметно она переходила на шутливый тон, понимая, что лобовая атака ни к чему не приведет, как понимала и то, почему Арсен не хочет, чтоб она оставалась здесь на трое суток. В сущности, он уже ясно сказал: «Здесь не место для тебя». Елена догадывалась, что он чувствует себя не в праве оставлять ее здесь. Тюрьма есть тюрьма, и, с какой стороны ни смотри, ничего не изменится. Но ведь ему просто необходимо, чтобы она осталась, чтобы он хотя бы на три дня отключился от этой тюремной атмосферы, чувствовал ее рядом с собой, дышал одним с ней воздухом, это придаст ему силы и будет душевным подспорьем.
— Нет! — упрямо твердил Арсен.
Елена, пропустив это восклицание мимо ушей, продолжала в том же шутливом тоне, интуитивно чувствуя, что этот тон сейчас наиболее подходящий, поскольку подчеркивает естественное, обыденное ее желание остаться здесь, и в этом нет никакого подвижничества или самопожертвования.
— Я тебе тут такой уют устрою, что охранникам завидно станет, сами прибегут на огонек. Занавесочки на окна повешу… А ты не смейся, я тебе правду говорю!
Арсен и вправду не выдержал и тихо засмеялся, услышав про занавески. Он живо представил себе цветные занавесочки на окнах камеры свиданий и удивленно вытянутые лица надзирателей, когда они среди ночи нагрянут с проверкой. Нет ли нарушителей распорядка…
— Не дури, Лен…
— А я не дурю. Я серьезно говорю! Я как раз прихватила с собой мамин старый платок. Думала, если свидание не разрешат, то в этом платочке передачу тебе передам. Этот платок разорву надвое, пропущу по краешку нитку — нитка у меня тоже есть… Вот и выйдет занавеска. Вот я сейчас… — Она уже деловито принялась за дело, но Арсен помешал ей.
— Не положено, Леночка.
— Не положено? Занавески не положено? Это еще почему?
— Тут много чего не положено. Ты забываешь, что это тюрьма, а не санаторий. Ничего не получится, девочка моя, мы сейчас поговорим немного, перекусим, а потом ты отправишься домой.
— Как домой? — возмутилась Елена. — На эти три дня мой дом здесь! И никуда я не уйду, пока меня не прогонят силком!
Просмеявшись, Арсен сказал, что это произойдет очень скоро.
— Как только появится конвой, я скажу, чтоб тебя выпроводили отсюда.
— Не имеешь права! — вскрикнула Елена, сама еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, не столько над своим наигранно-сварливым тоном, сколько над тем, что сейчас скажет. — Я твоя законная жена и приехала сюда на законном основании, мне начальство разрешило! И я имею полное право требовать, чтобы ты выполнил свои супружеские обязанности. За супружескую пассивность, я сама читала, английские женщины в суд подают на своих мужей!..
Вдруг она запнулась, с опозданием заметив, как улыбка гаснет на лице Арсена, сменяясь страдальческим выражением, и весь ее задор, все ее милое лукавство мгновенно улетучились, исчезли, словно их ветром сдуло. И осталось лишь то, что она чувствовала реально, если отбросить все наигранное, предназначенное для Арсена. Остались только усталость, тоска, боль от того, что все у них складывалось не так, как могло бы, и ее шутливый тон ни в чем не убедил Арсена, не обманул, он не подыграл ей, не помог, и вот она совсем выдохлась, у нее нет сил доиграть до конца.
Елена бессильно опустилась на табуретку, снизу вверх посмотрела на Арсена и, с трудом выдавливая из себя улыбку, сказала:
— Ну вот и вся я… Кончилась… Хотела как лучше, да, видно, не умею я как лучше… извини, мой хороший…
Арсен порывисто опустился на пол, уткнулся ей в колени, переполненный чувствами, обдавая ее ноги теплом своего дыхания.
— Прости, Леночка, ради Бога, прости…
Она приподняла его голову, прижала к груди и сама, приникнув губами к теплой жесткой щетине, стала гладить его лицо.
— Ну что ты, милый, за что же тебя простить?..
— Извел, измучил я тебя.
