Уже спускаясь по лестнице, она увидела свекра, входящего во двор. Он был одет в старую потертую солдатскую шинель, правый рукав шинели был оторван для каких-то нужд, а дыра тщательно зашита. Шинель эту он носил только зимой и только ночью на работу, укрываясь ею, когда засыпал на часок-другой.
Увидев невестку, спускающуюся со второго этажа, Мисак остановился посреди двора так внезапно, словно наткнулся на протянутую веревку:
— Лена? Это ты?
Лена подбежала к нему и чмокнула в заросшую недельной щетиной щеку:
— Доброе утро, айрик!
— Ты когда приехала?
— Да вот только что.
— Сейчас? А твой брат уже два дня как здесь.
— Я видела его, айрик, поднялась, чтоб поставить чемодан, а там Димка на моей кровати спит.
— Твой брат очень хороший человек, Лена, дай Бог ему здоровья, такой веселый. Очень веселый человек… Да…
Старик не решался спросить насчет сына, так как неожиданно скорое возвращение Елены несколько сбило его с толку, и теперь не ожидал он услышать от нее что-либо утешительное. Елена это почувствовала сразу и решила разрядить обстановку. Заставив себя улыбнуться как можно бодрее, она сказала:
— Арсен всем вам большой привет передал!
Мисак пристально посмотрел на нее и, вдруг всхлипнув, прослезился.
— Не плачьте, айрик, он здоров и чувствует себя хорошо.
— Значит, ты видела его, дочка, да? Своими глазами видела?
— Конечно, своими! Целых два часа мы сидели вместе и беседовали.
Старик неопределенно покачал головой.
— А я, правду сказать, сперва испугался… Ты так быстро вернулась, я и подумал… нехорошее подумал… — Он сразу взбодрился, засуетился. — А почему мы тут стоим? Домой идем!
Здоровой рукой он обнял Елену за плечи и повел в дом, но женщин там не оказалось. Он снова поспешил во двор и через минуту вернулся вслед за женой и свояченицей. Елену засыпали вопросами, требуя таких подробностей, каких могла требовать только мать: что им там дают кушать? Похудел ли сын или таким же остался, каким уехал? Какое у него настроение? Не холодно ли ему по ночам и дают ли им теплую одежду? Мягкая ли у него постель и какие у него «соседи по комнате»?..
Елена отвечала как можно подробнее, где-то, конечно, привирая, о чем-то умалчивая, что-то преувеличивая, особенно насчет бодрого настроения Арсена… А о том, что Арсен не захотел, чтоб она оставалась там три дня, Лена рассказала так забавно, что мать с отцом даже заулыбались. Сама же она удивилась тому, что еще способна шутить.
Вскоре женщины принялись накрывать к завтраку. Мисак пошел за Дмитрием и на радостях поил его тутовкой сверх меры: то за Арсена, то за Елену, то за родителей — попробуйте отказаться! Потом Елена принесла чемодан и стала раздавать всем привезенные подарки: свекру — пару крепких ботинок на толстой каучуковой подошве и блок сигарет, свекрови и тетке Ануш — по ситцевому халату и по паре легких домашних тапочек, для дома — фарфоровый чайник. Достала электросамовар («Это для Арфик», — сказала она, не глядя ни на кого, но каким-то шестым чувством уловив, что слова ее приняты с одобрением), дюжину чайных стаканов — в доме почти все были побиты, чай пили из старых граненых стаканов из толстого мутного стекла. В конце она извлекла со дна чемодана оставшиеся деньги и положила на стол:
— А эти сто рублей остались…
Мисак посмотрел сперва на жену, потом на свояченицу, недовольно покачал головой и сказал с укором:
— Лена, разве деньги тебе давали для того, чтобы ты привезла их обратно, да?
Елена не смогла скрыть своего смущения, даже покраснела. Недовольство домочадцев, похоже, искреннее, было для нее неожиданностью, хотя в скупости обвинить их было нельзя. Просто ей в этом доме ни разу не приходилось иметь дело с деньгами, поэтому она остерегалась лишних трат — кто знает, как отнесутся…
— Айрик, но что же я должна была делать? Не могу же я просто так разбрасываться деньгами! Да мне и не давали этого делать. Я даже билет на поезд не смогла взять: туда Габриел Арутюнович взял, а обратно — его зять.
— А себе? — спросил Мисак, вставая и несколько даже повысив голос, что с ним случалось редко. — Разве не могла купить что-нибудь, да? Я тебя спрашиваю, ты отвечай! Себе почему ничего не купила, а? Туфли там, одежду какую… Разве мы за это ругали бы тебя, да? Почему молчишь, говори, ругали бы, да?
Никто в этом доме, как уже было отмечено, не отличался пресловутой крестьянской прижимистостью, хотя и знали цену деньгам. И, вероятнее всего, никто и не рассердился бы на Елену, если бы часть этих денег или даже все она потратила бы на себя. Тем не менее несколько преувеличенное недовольство свекра было, возможно, даже искренним, но высказано в расчете на то, что их разговор слушает Дмитрий.
Елена нутром угадала эту невинную игру и решила подыграть свекру:
— Айрик, да мне ничего не надо, у меня все есть! Мама, ну скажите вы ему, а то он мне не верит!
С тем же преувеличенным укором отец покачал головой и посмотрел на Дмитрия:
— Видишь, да, Митя, она всегда так!
Дмитрий, который тоже, конечно же, разгадал эту наивную хитрость, подтвердил:
