Судьба не особо баловала эту еще сравнительно молодую тридцатипятилетнюю женщину, которую природа слегка обделила внешней красотой. Все в ней было сделано топорно: и лицо, и руки, и голос — все было грубо, массивно, мощно, лишено женственности, кроме разве что выразительных глаз. Они у нее были удивительные, неправдоподобно большие, мерцающе-черные, как ночное августовское небо, и всегда широко распахнутые, словно в вечном восторженном удивлении от всего, что ее окружает. Замуж она вышла, когда уже потеряла всякую на то надежду, в двадцать восемь лет. Жила тогда со своими родителями в селе Мохратаг, откуда и была родом. Так случилось, что однажды, возвращаясь с далёкого виноградника, увидела на обочине дороги припаркованный самосвал и подумалось ей, может, он едет в сторону Мохратага, подошла, чтобы попросить водителя взять её с собой. Капот машины был откинут, засучив рукава выгоревшей на спине солдатской гимнастерки, водитель копался в моторе. Евгине подошла и запросто хлопнула его по спине:
— Эй, парень, куда едешь?
Водитель выпрямился на подножке самосвала, сверху с головы до ног
внимательно смерив её взглядом, рассмеялся.
— Не еду, не видишь? И я, и моя машина стоим.
Ремонтируемся.
Евгине растерялась. Парень был высокий, крепкого телосложения с улыбчивым лицом и добрыми глазами.
— Чего смеёшься? — между прочим, спросила Евгине. — Скажи, я тоже посмеюсь.
— Стало смешно, вот и рассмеялся. Ты откуда появилась?
Ты что, местная участковая или тебя моим контролером назначили, а я не в курсе?
Евгине молча посмотрела на него, потом произнесла примирительным тоном:
— Смейся сколько хочешь, но скажи, едешь в сторону Мохратаг или не едешь.
— Нет, — отозвался парень с добродушной улыбкой. — Я еду в Тонашен, а тебе надо в Мохратаг?
— Да.
— Как тебя зовувут?
Евгине назвала свое имя.
— А меня зовут Размик, — сказал парень. — Мимо проезжаю. Если чуть подождешь, закончу, поедем. Ходовик что-то плохо работает.
— А ты быстро закончишь? — спросила девушка, с удовольствием разглядывая засученные по локоть, крепкие, промасленные руки парня.
— А кто его знает. Ты пока сядь, вон, там, под грушевым деревом, вдруг, ненароком, спелая груша упадёт.
Евгине посмотрела наверх, на ветки грушевого дерева, с едва распустившимися почками и удивленно покачала головой:
— Ты же не сумасшедший, парень, — заметила она, — на дереве только почки распускаются, а ты о спелой груши говоришь?
Парень, заливисто засмеявшись, сказал:
— Вчера говорю моему деду, что бы ты сейчас хотел: красивую женщину или хорошую, спелую грушу? Озорник ты, говорит, у меня, разве есть зубы, чтоб есть грушу?
Евгине тоже рассмеялась:
— Этому твоему деду сколько лет? Мозги на месте?
— А как же. Говорит, что воевал против войска Наполеона! Недавно отметили его день рождения, девяносто восемь лет исполнилось. Хочет жениться. Но, боится, что она изменять будет, тогда он возьмёт топор и отрубит ей голову, сядет в тюрьму.
— Слушай, парень, глупости не говори, в таком возрасте хочет жениться?
— А что толку, что хочет? Его старший брат против.
— У него еще и старший брат есть? — широко раскрыв глаза от удивления, пролепетала Евгине.
— Есть. Старший брат живёт с родителями, а у моего деда отдельно от них свой дом с огородом.
Брови доверчивой Евгине резко поднялись верх, а Размик добавил, хохоча:
— Ну, ладно, не мешай мне, посиди под грушевым деревом, а я закончу работу.
Евгине почему-то вздохнула, села на придорожный камень в тени дикой груши и стала ждать, сама себе удивляясь. Не раз случалось ей возвращаться с дальнего поля, не раз садилась на попутную машину или мотоцикл… Но чтобы ей велели ждать и она покорно ждала — такого еще не бывало; нет так нет, и она шла своей дорогой. Благо идти было не так уж и далеко; от самого дальнего поля до дома не более пяти верст, а сегодня и того меньше, поскольку половину пути она уже прошла, но особой усталости не чувствовала — могла бы отшагать оставшийся путь и через полчаса быть дома. Но вот зачем-то сидит на этом камне, ждет, и неизвестно, сколько еще будет ждать — может, полчаса, может быть, час, а то и больше. Что удивительно, ей нравилось вот так сидеть и ждать, глядя на мощные руки незнакомого парня, на его потную спину, на которой от каждого движения перекатывались мускулы под выгоревшей солдатской гимнастеркой, и на его давно не стриженый затылок с длинными волосами, закрывавшими могучую шею. Парень молча возился под капотом самосвала, Евгине почувствовала, что ее ожидание слишком затягивается и уже становится бесстыдством — вот так сидеть и ждать…
