Это была двухкомнатная квартира на втором этаже нового пятиэтажного дома на противоположном от моря конце поселка. Комнаты были обставлены скромно, но опрятно. Чувствовалось, что здесь живут люди, довольствующиеся обычной средней зарплатой. Простенькая недорогая мебель была расставлена так, что не создавала тесноты в небольших комнатах, поэтому широкая софа, пожалуй, единственная в доме более или менее дорогая вещь, на первый взгляд, казалась здесь, в гостиной, совершенно неуместной. Но она тут, похоже, была необходима, так как маленькая комната, обычно отводимая под супружескую спальню, полностью была отдана ребенку. Там стояла его кровать, возле окна небольшой письменный столик, имелись самодельная шведская стенка, две полки с книжками и школьными принадлежностями, возле них, на самодельной же подставке, лежали две пары детских гантелей, эспандер с двумя пружинками, чтобы им было под силу пользоваться восьмилетнему мальчику, на стене между двумя небольшими картинами в простеньких самодельных рамках (мальчик, видно, бредил морем), висела в чехле маленькая то ли скрипка, то ли гитара.
Арсену вдруг захотелось уйти из этого дома. Но странное ватное оцепенение приковало его к софе, он не мог пересилить себя, чтобы встать.
В комнату вошла Сима в кремовом длинном пеньюаре, в котором она казалась больше голой, чем если бы была совсем не одета. Она несла в руках поднос с небольшой баночкой черной икры, початой бутылкой дорогого коньяка, тарелкой с маленькими ломтиками хлеба, пачкой сигарет «Кэмэл» и изящной японской зажигалкой.
— Ну вот и я! — оживленно сообщила Сима. Она поставила поднос на небольшой столик, придвинула его к Арсену, затем забралась с ногами на софу и села, привалившись к нему плечом. От нее, едва уловимо, исходил тонкий аромат духов, временами перебиваемый запахом женского тела, возбужденного горячим душем и наэлектризованного присутствием молодого мужчины.
— Разлей коньяк, — прощебетала Сима, — сегодня я хочу пить, хотя, правда, толком не умею. Я быстро пьянею. А ты?
Оцепенение Арсена прошло. Он встал и, чувствуя, что делает нечто такое, что со стороны может выглядеть смешным или глупым, прикрыл дверь в комнату мальчика.
— Зачем? Там же никого нет, — удивленно спросила Сима.
Арсен вернулся, сел, разлил коньяк по рюмкам.
— Что ж, пить так пить!..
Одним глотком выпив свой коньяк и не дав Симе дотронуться до своей рюмки, он деловито обнял ее и, чувствуя внутри странный, непривычный холод, запрокинув ей голову, прижался к губам.
Потом он лежал под прохладной чистой простыней и курил.
Она же, в пеньюаре, накинутом на плечи и только символически прикрывающем ее наготу, от которой она, впрочем, не чувствовала неловкости, сидела, прислонившись спиной к коврику на стене, подобрав ноги под себя, и мелкими глотками, смакуя, попивала коньяк.
— Ты чем-то недоволен? — спросила Сима после очередного глотка. — У тебя мрачный вид.
Он не ответил. И ее поза, и этот коньяк мелкими глотками, и сам вопрос показались Арсену знакомыми, где-то уже увиденными им. «В кино, что ли?» — вяло поворошил он память, но не вспомнил.
— Дай мне тоже сигарету.
Арсен не любил, когда женщина курила, но тут ему было все равно. Он достал из пачки сигарету.
— Прикури от своей, — почти приказала Сима.
Он прикурил и небрежно сунул ей в рот.
— Ты не хочешь мне отвечать?
— Что отвечать?
— Отчего ты вдруг помрачнел? Может, я что-то не то сделала? Тебе со мной было плохо? — допытывалась она, стряхивая пепел в пустую рюмку (это тоже показалось Арсену уже где-то виденным).
— Нет, обыкновенно.
— Хм… Ты и жене так отвечаешь?
— Ты мне не жена.
— Ты не любишь, когда другие говорят про твою жену?
— Нет.
— Черт возьми, везет же некоторым! — рассмеялась Сима. — Кстати, ты бы хотел, чтоб я была твоей женой?
— Нет.
— Почему?
— Ты слишком… — Арсен заколебался, подбирая слово побезобиднее, — искушенная…
— Скажи уж прямо — порочная.
Арсен промолчал. Сима обидчиво хмыкнула.
— Просто удивительно, до чего все мужчины одинаковы! Получаете свое, а потом нас в чем-то вините… Мой муж после каждой ночи вспоминает свою первую жену: такая чистая, такая скромная, такая стыдливая… А ведь сам жаловался, когда мы познакомились, — мол, до смерти постная, это нельзя, то неприлично, это стыдно, и каждую ласку воспринимает как отклонение, не женщина, а яловая корова, одна тоска с ней!
Она перевела дух и добавила уже менее сердито:
— Ты, кажется, ничем не лучше него — порочная, непорочная! Будто только вчера из деревни!
Арсен невольно улыбнулся.
— Это ты точно заметила. Я на самом деле из деревни.
— Что? Ты что, серьезно?
— И, между прочим, люди там не хуже вашего знают, что такое любовь.
— Вот как! Просвети, пожалуйста.
Он злился и на себя, и на нее, знал, что несправедлив к ней, чувствовал, что сейчас скажет несусветный вздор, и все равно не удержался.
