Достав карманные часы, Лидин убедился, что до начала приема в клинике остается добрых два часа, и прошел под арку кинематографа к окошечку кассы. Название фильма звучало лихо, броско и потому тут же забывалось; что-то про десять красных дней. Сеанс, оказывается, уже начался, и, когда, с помощью билетерши с фонариком, он наконец комфортабельно устроился в полупустом зале на левой стороне для некурящих, на экране уже куда-то бежал, размахивая красным знаменем, матрос. Революционный матрос, судя по цвету знамени. Бежал, судя по всему, на защиту революционных идеалов. А может быть — от них защищаясь. Может быть, это был контрреволюционный матрос: бежал с красным знаменем, чтобы выкинуть его в канаву. Трудно было судить о его настроениях, потому что лица его не было видно: лишь сутулая спина в бушлате, шокирующая своей жалкостью и убогостью — отнюдь не матросская, далеко не революционная спина. Чисто медицинская, анатомическая память доктора Лидина подсказывала ему, что он уже однажды видел подобную спину. Когда это было: в прошлом или совсем недавно? А может быть, в далеком прошлом, но переадресованном недавними страхами в будущее? Он подумал было напрячь память, восстановить возможные обстоятельства места и времени — но поленился: день был достаточно напряженный, переизбыток впечатлений, впереди вереница пациентов.
Раздался сухой ружейный залп, и матрос на экране упал лицом вперед, в грязный мокрый снег, в слякоть, так и не дав возможности доктору Лидину уловить знакомые черты. Он лишь подумал, что правильно он, в принципе, еще юношей решил мотануть навсегда из этой варварской, претенциозной и безжалостной страны по имени Россия. Он вдруг разнервничался и стал шарить у себя по карманам в поисках сердечных таблеток.
Я впервые понял, что значит «ловить голоса» из эфира еще в детстве. У меня на глазах мой отец, инженер-любитель, долго накручивал проволоку на деревянную катушку, один конец проволоки зацепил за батарею, другой протянул к оконной раме, видимо, как антенну. Я, любопытный мальчик, должен был двигать какую-то магнитную штуковину вдоль катушки с проволокой, медленно и плавно. Возникали странные звуки — вздохи, хрипы. И вдруг, как будто изнутри катушки с проволокой, строгий женский голос торжественно объявил: «Говорит Рязань». До этого я был знаком только с мужским голосом из черной тарелки в кухне. Каждое утро этот голос повторял: «Говорит Москва». И каждое утро звучали Кремлевские куранты. Эта радиотарелка соединялась штепселем с розеткой в стене, откуда провода шли сквозь стену нашего дома в Марьиной Роще через Красную площадь в Кремль. И оттуда, я был уверен, прямо из башен Кремля, каждое утро строгий баритон оповещал нас из черной тарелки под кухонным потолком: «Говорит Москва». С Кремлем, я верил, были соединены все черные тарелки Советского Союза. Так оно и было. Это была всесоюзная централизованная трансляция: любой советский человек, воткнув штепсель в розетку, подключался к голосу партии и правительства. И вдруг, прямо из моих рук, из мотка проволоки, как воробей, вылетели слова: «Говорит Рязань». Не Москва, а Рязань. Я поймал голос другого города, не попавшего в сеть кремлевских проводов с черными тарелками. С тех пор у меня с Рязанью связано в уме ощущение магии и свободы. Уже в школе я узнал, что Рязань — родина Циолковского, отца космонавтики, сравнившего нашу землю с пресловутой колыбелью человечества, в которой нельзя оставаться вечно. Он, видимо, очень устал от человечества. Я, думаю, был не единственным, кто в семидесятые годы уезжал из России с этим афоризмом Циолковского на устах. Именно из Рязани прозвучал голос, заставивший меня в конце концов покинуть колыбель Москвы. Я покинул Москву. Но в Рязань я так и не попал. Я попал в Лондон.
Мой герой — мелкий служащий заурядного советского учреждения — заслушался в Москве обворожительными голосами из иностранного эфира; он попадает в Лондон с мечтой увидеть лица, плавающие на коротких волнах внутри коробки его радиоприемника. Лондон, где он оказался, отбившись от советской делегации, — это не реальный город, это выдуманный им Лондон, своего рода Рязань моего детства. Его Лондон — это гибрид памяти об унижениях в советском прошлом и его фантазий об идеальном мире. И память о прошлом у моего героя, и его фантазии весьма ограничены убожеством его жизненного опыта. Он вывез с собой из этого прошлого единственный предмет — зонтик, подаренный ему сослуживцами в день его сорокалетия. Неудивительно, что новый для него чужой мир — это гротеск, сюр, абсурд. Подробности ежедневного быта моего героя читаются сейчас как литературная фикция. Но по своей природе этот гибридный Лондон возник из того же лондонского гротеска и сюра, с которым столкнулся я сам, оказавшись в британской столице в семидесятые годы прошлого столетия. Описывая нелепости жизни своего героя, я искал сочувствия ко всем тем, кто как я, оказался в непривычным мире и языке.
