Я в свое время тоже просиживал в Москве у коротковолнового радиоприемника (та же катушка с проволокой из моего детства, но в красивой пластиковой коробке с лампочками) и слушал, как и вся российская интеллигенция, передачи Би-би-си. Глушилки работали не всегда и не везде эффективно. Как всякий слушатель, я, вроде моего героя Наратора, пытался представить себе лица, чьим голосам мы внимали. И ему, моему герою, я приписал мое удивление, если не шок, когда я лицом к лицу столкнулся с сотрудниками русскоязычных радиослужб, и, в частности, Би-би-си. У меня в радиожурнале одно время была регулярная рубрика «Встреча с оригиналом». Насколько образ, связанный с британской жизнью — картина, здание, человек, — возникающий в воображении слушателя, соответствует реальности, при встрече с этим объектом в жизни? В ту эпоху, когда лица радиовещательной корпорации Би-би-си не публиковались, я спрашивал своих заядлых слушателей, как они представляют себе внешность Анатолия Максимовича Годьдберга? Я имею в виду: как его представляли себе те, кто его всегда слышал, но никогда не видел? Одни говорили, что у него военный ежик и он курит трубку, другие — что у него набриолиненный пробор, третьи — что он носит бакенбарды и всегда с тросточкой. Короче, каждый видел в нем выдуманный именно им образ. Голос радиодиктора очень часто не соответствует его внешности.
Но Анатолий Максимович Гольдберг был исключением: он выглядел так, как и полагается выглядеть сотруднику Би-би-си с его статусом человека из академических кругов — лысеющий ото лба, чисто выбрит, твид, серая фланель, черные туфли дорогой кожи. Он был всегда безупречно вежлив, но без надменности: было известно, что он финансово помогает сотрудникам из эмигрантов, кто оказался в бедственном положении. Но на роль революционера в фильме «Красные» Анатолий Максимович явно не годился, хотя и был социалистом европейского толка, умеренных политических взглядов. Отчасти поэтому его как обозревателя Русской службы Би-би-си часто обвиняли в левизне, чуть ли не толерантном отношении к советским концлагерям. И обвинителями, в первую очередь, были выходцы из России.
Мне трудно сказать, за какими «русскими лицами» для массовок охотились помрежи фильма. Среди этих «перемещенных лиц» разных волн эмиграции были и не самые приятные, и не самые умные на свете люди, среди них были интриганы и грубияны. Но большинство из них выглядели как вполне дружелюбные чужаки и эксцентрики, не слишком вписавшиеся в британскую жизнь. Какие бы нелепые взгляды они ни исповедовали, какие бы неприглядные поступки в своей личной жизни ни совершали, в них было одно уникальное общее свойство: оставив за спиной годы советского тюремного режима, они отстаивали свое право на личную свободу и независимость. Порой, к сожалению, в ущерб своему соседу по бравому новому миру. Как я понимаю, именно ради этого ощущения — этой индивидуальной свободы — они и расстались в свое время, каждый по-своему, с комфортом нажитого прошлого — для кого-то в материальном, для кого-то в духовном смысле. Так или иначе, все они были убежденными контрреволюционерами. Но роли революционных рабочих и матросов в массовках играть не отказывались.
Кого только не было среди русскоязычных сотрудников радио. Когда-то это были в основном белоэмигранты. Эмигрантов моей — третьей — волны можно было бы назвать красными, потому что мы уехали из «красной» Страны Советов. Наша речь пестрела советизмами. Считалось, что мы больше подходим для съемок фильма «Красные». Мы застали и перебежчиков времен Второй мировой войны. Коридоры Би-би-си были кунсткамерой человеческих курьезов. Одна из машинисток (компьютеров, представьте, тогда еще не было, и тексты новостей отпечатывались под диктовку) утверждала, что работала в военной разведке и сбежала в Берлине, поселившись в доме, который одной стороной выходил в советскую зону, а другой — на Запад. Она жила в страхе перед отрядами Смерша до конца дней. Другая машинистка громко выражала сочувствие во время диктовки, услышав отчет о фатальной судьбе любого политического деятеля. «Бедный он, бедный!» причитала она при упоминании смерти Сталина, Сократа, Элвиса Пресли или Гитлера. Она долго прожила, потому что в перерывах между диктовкой всегда стояла на голове — в буквальном смысле, во время ее упражнений йогой.
