Как раз в эти годы, в конце семидесятых, как будто в продолжение забастовочного движения и политического кризиса в британской жизни, на фоне суровой зимы и холодной войны, голливудский супермен Уоррен Битти стал снимать в Лондоне фильм Reds («Красные») об Октябрьской революции — по книге американского коммуниста Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». В этой киноэпике детально воспроизводились и забастовки, и баррикады, расстрелы и массовые митинги, и революционная любовь. Для участия в массовках набежало пол-Лондона с «русскими» — как их представляли себе создатели фильма — лицами. Платили посуточно и вполне прилично по эмигрантским меркам. В революционном порыве искусство и жизнь мешались: перед съемками одного из эпизодов Уоррен Битти решил просветить статистов лекциями об истории забастовок в России. Участники массовок извлекли из этих лекций урок и, взяв пример с британских профсоюзов, стали требовать повышения ставок для статистов.
Это был еще один момент, когда границы между сценой и залом стираются. Эти съемки революционной эпики были еще одним сценическим сдвигом в прошлое из лондонского настоящего. Параллельно с выдуманным Лондоном, созданным в воображении моего героя голосами в радиоэфире, возникла фиктивная Россия, искусственно воспроизводящая под линзами кинокамер революционное прошлое его соотечественников. У моего героя нет настоящего — это отражение его служебного прошлого, исчезнувшего за железным занавесом. Мне нужно было подарить моему герою какое-нибудь значимое прошлое, ощущение истории здесь, сейчас. Я видел, как преображаются лица статистов, когда в очередном эпизоде массовки им давали древко знамени и ставили перед кинокамерами впереди всей толпы. Несомненно у кого-то из участников массовок были отцы или деды-революционеры.
Я решил, что подарю своему герою такое прошлое — революционное прошлое его отца. Я придумал для него загадочную фамилию — Наратор (от английского слова narrator, рассказчик). Оставалась присочинить, что в революционных событиях в России участвовал его отец, «красноармейский рабочий по имени Кирилл Наратор, с партийной кличкой Кириллица, однокашник и друг легендарного комбрига кавалерии Доватора» (для рифмы и аутентичности). В сценах массовки, в этой бутафорской загримированной революции, моему герою, лишенному и лондонского настоящего, и московского прошлого, временно возвращается память об отце, ощущение принадлежности к истории: «Ему дали в руки знамя и сказали: беги!» Вместе с ним в толпе бежал чуть ли весь состав Русской службы Би-би-си, включая меня.
Роман «Русская служба» воспринимался в свое время как пародийное описание ежедневной жизни эксцентричных работников Би-би-си. Это так, но лишь отчасти. Мой роман — пародия вообще на некую вымышленную эмигрантскую радиостанцию Иновещание с гротескными, но трогательными персонажами. Я подрабатывал во время путешествий и на других русскоязычных радиостанциях Европы и Америки, не раз встречался с их сотрудниками из бывших советских граждан разных поколений. Многие персонажи моей повести действительно легко узнаются теми, кто был знаком с Русской службой Би-би-си тех лет. В пародийной фигуре радиокомментатора Наума Герундия из романа трудно не угадать легендарного обозревателя Би-би-си Анатолия Максимовича Гольдберга, чьи монологи, зачитанные в микрофон под тиканье его секундомера, были блестящим образцом артикулированной речи. Гольдберг родился в Петербурге, вырос в Берлине, где изучал в университете Японию и Китай, и, переехав в Великобританию, вещал в эфире Би-би-си не только на русском и на английском, но и на немецком, а порой и на языке «мандарин». Мне, однако, еще в Москве казалось, что совершенно неважно, о чем Гольдберг говорил. Один абзац начинался со слов: «С одной стороны…», а следующий: «с другой стороны», а в промежутке могло быть что угодно. Эти Гольдбергские вариации, размеренные каденции его политически сбалансированных комментариев завораживали несмотря на глушилки. Ходили легенды, что к нему прислушиваются в политбюро.
