— Потому что они знают, что если человек вступает в партию, он будет им подчиняться. Если вы беспартийный, вы можете иногда отказаться выполнить то, что они от вас хотят: вы не обязаны, например, принимать назначение, если оно вам не нравится. Но уж коли вы вступили в партию, то должны делать все, что вам говорят. Понимаете, дисциплина.
— Но как же ваше отношение к идеологии?
— Я считаюсь хорошим знатоком марксизма-ленинизма, — улыбнулся он. — Я хорошо его выучил в институте. Когда при вступлении в партию мне задавали теоретические вопросы, я отвечал с блеском. Когда я произношу речь, она звучит, как надо. Но то, что я говорю, и то, что я при этом думаю, — разные вещи.
Мы заговорили о колебаниях и поворотах линии партии, и совсем как некоторые западные политические комментаторы, он отметил, что сколько бы раз ни менялась линия партии, ее всегда называли «ленинский курс»:
— Во времена Ленина партия верила указаниям Ленина. Во времена Сталина партия верила указаниям Сталина. Во времена Хрущева партия верила указаниям Хрущева. Во времена Брежнева партия верит указаниям Брежнева. И все это — «ленинский курс», хотя Хрущев повернул его на 90° после Сталина и т. д. Единственное, что можно сказать о ленинском курсе, это то, что он выписывает круги.
Это была шутка, имевшая хождение среди членов партии. Володина жена снова начала беспокоиться и подошла к нему, уговаривая пойти домой, но Володя вошел во вкус и хотел продолжать разговор. Ему нравилось быть оракулом партии для группы своих знакомых. Кроме того, он хотел доказать независимость своего мышления. «Я мыслю, значит я существую», — заявил он мне посреди разговора. Он был расстроен тем, что партийные инструкции призывали привлекать в партию больше рабочих и меньше интеллигентов, так как считал, что, будь в партии побольше интеллигентов, они сделали бы ее либеральнее. Он сказал, что читал «Архипелаг ГУЛАГ» и верит тому, что писал Солженицын о сталинских лагерях. Его тревожило, что политическая атмосфера в Советском Союзе становится похожей на то, что было в 1931 г., когда Сталин проводил коллективизацию и людям приходилось подчиняться. Володя считал, что необходима гибкость с целью модернизации системы. Однако почти незаметно его тон стал меняться. Постепенно становилось ясно, что, несмотря на все его прежние циничные замечания и анекдоты, он по-своему все же верил в идею.
— Если бы мне представилась возможность, я бы изменил все на 45 %, т. е. почти наполовину, — сказал он самоуверенно. — Извращения начались с 1920-го…
— С 1918-го, — возразил один из его русских друзей, который до той поры слушал молча.
— Нет, с 1920-го — настаивал Володя. — Когда Ленин начал понемногу выпускать власть из своих рук. До того времени все было правильно. Революция, гражданская война, но после этого были допущены ошибки. Если бы меня тогда спросили, я бы согласился с тем, что после революции нам нужно было стать большим единым коллективом, — и он сжал руку, — чтобы сохранить сильную страну. Иначе мы бы ничего не достигли. Но теперь не та ситуация. Теперь следует вести иную политику, дать людям больше возможностей.
В присущей ему легкой веселой манере он объявил о своей, пусть несколько своеобразной, лояльности и стал рассуждать о том, «что я сделаю, когда попаду в Политбюро».
Его друг, Саша, настроенный значительно более либерально, более аполитичный и значительно менее честолюбивый, ужаснулся этим словам и упрекнул друга за стремление к власти, которая его испортит: «Володя, ужасно слышать, как ты говоришь, что хочешь когда-нибудь попасть в Политбюро. Если ты туда попадешь, я застрелю тебя». Это звучало, как студенческая болтовня, но обоим было под 30, и они говорили вполне серьезно. «Нет, — ответил Володя холодно. — Я этого не допущу, я запомню твои слова и позабочусь, чтобы ты не смог до меня добраться». Этот внезапный резкий поворот от шуток и философствования к угрозам, обращенным к другу, был действительно неприятным моментом. Он быстро прошел, но Володино настроение изменилось. Он начал говорить о том, что знал об истинных фактах тайного партийного расследования коррупции в Грузии, о закрытых и открытых процессах над основными действующими лицами в этой истории. Когда я выразил сомнение в точности некоторых мелочей, он надменно осадил меня, обратившись к своему другу: «Саша, тебе известны источники». Думаю, он имел в виду внутрипартийную информацию; Саша утвердительно кивнул, но Володя решил оставить чту тему. Мы стали говорить о разрядке и о торговых связях с европейскими странами. Исподволь проявилась его гордость могуществом советской державы:
— Немцы, — сказал он, — не ваши немцы, а наши немцы, однажды пытались нам угрожать в вопросе о поставках природного газа.
— Какого газа, когда? — спросил я.
— О, вы не знаете историю с газом? — сказал он с некоторым удивлением, явно гордясь большей осведомленностью. Жена его опять встревожилась, но он ей сказал: «Надо же им знать об этих вещах.» Затем он погасил сигарету и продолжал:
