Сам Солженицын, как я обнаружил при первой же встрече с ним, нисколько не соответствует заранее составленному о нем мнению. Предполагается, что диссидентам не свойственны диктаторские настроения, однако он почти сразу же проявил себя как своевольный русский автократ, и мое интервью с ним было самым фантастическим из всех, которые мне когда-либо довелось провести.
Это было в начале 1972 г., когда такие предприятия были небезопасны, потому что Солженицын, находившийся тогда буквально в пасти левиафана, будучи одиноким непокорным человеком, осмелившимся отстаивать полную свободу своего писательского творчества, бросил вызов всему аппарату советского государства, опубликовав на Западе запрещенные в России «Раковый корпус» и «В круге первом». За идеологическую ересь он был изгнан из Союза писателей. Общаться с ним — значило отважиться вступить в политически радиоактивную зону. Последствия этого были непредсказуемы.
Чтобы власти не узнали о нашей встрече, ее устраивали с конспиративными предосторожностями. Тайные переговоры велись через Жореса Медведева, биолога-диссидента. Находясь в помещении, мы избегали даже намеков на эту тему, опасаясь подслушивающих устройств. Сам Медведев иногда пользовался условным шифром. Боб Кайзер из «Вашингтон пост», мой коллега в этом предприятии, однажды случайно услышал, как Медведев сообщил кому-то по телефону, что забыл свой портфель. Заметив, что портфель у Медведева при себе, Кайзер спросил: «Что все это значит?» Медведев объяснил, что это был условный сигнал, по которому встреча с Солженицыным назначалась на четверг 30 марта. В один из вечеров, когда Солженицына не было в Москве, нам в порядке предварительного ознакомления показали старый, окрашенный в желтоватый цвет многоэтажный жилой дом, где должна была состояться встреча. Чтобы подготовить вопросы в укромном месте, мы с Кайзером отправились на пустынный каток около стадиона им. Ленина.
Шумиха вокруг высылки Солженицына в Цюрих так надоела иностранцам, что они забыли ужасную шаткость его положения в те годы — постоянный страх, что каждый новый акт неповиновения может снова привести его к медленному умиранию в Сибири, где после ареста из-за нескольких критических замечаний по адресу Сталина в письме к другу в годы войны он уже провел восемь лет и заболел раком.
В те дни Солженицын находился почти в полной изоляции, практически ни с кем не встречаясь, не говоря уже о том, чтобы давать интервью. Поэтому столь сенсационным было его появление, величественно молчаливого, с непокрытой головой, на похоронах Александра Твардовского в декабре 1971 г. (Твардовский, этот либерально настроенный редактор «Нового мира», был тем человеком, который убедил Хрущева разрешить публикацию первой потрясающей повести Солженицына о сталинских лагерях «Один день Ивана Денисовича»). Еще раз публика была наэлектризована, когда увидела Солженицына в Московской консерватории в середине марта на концерте Мстислава Ростроповича, виолончелиста, который навлек на себя гнев Кремля, предоставив Солженицыну убежище на своей даче. Только что за границей был опубликован на русском языке «Август четырнадцатого», вызвавший много споров. И Солженицыну, настаивавшему на своем вызывающем решении частным образом устроить в Москве церемонию получения присужденной ему в 1970 г. Нобелевской премии по литературе, грозило новое столкновение с властями. Выехать же из страны для получения премии Солженицын не решался, опасаясь, что Москва не допустит его возвращения.
Согласно предварительной договоренности мы с Кайзером встретились 20 марта за несколько минут до полудня в продовольственном магазине, расположенном неподалеку от дома № 12 по улице Горького, который, однако, находился почему-то не на улице Горького, а стоял в глубине. Мы настороженно шли по переулку, как вдруг увидели у входа в нужный нам дом милиционера в форме. Мы замерли, словно два взломщика, пойманные за ограблением банковского сейфа. Наблюдения за домом еще можно было ожидать, но никак не милицейского поста у двери. За контакты даже с менее известными диссидентами наши корреспонденты подвергались допросу в КГБ или высылке из страны. А нам как-то не хотелось быть задержанными, даже еще не увидев Солженицына.
— Как они могли узнать? — спросил Кайзер шепотом.
— Не знаю, — ответил я уклончиво. — Может быть, они просто следят за Солженицыным, и этого он «привел» с дачи Ростроповича.
Мы прошли еще несколько шагов, затем решили повернуть назад и, обогнув здание с другой стороны, на всякий случай снова подойти к подъезду — а вдруг милиционер оказался там случайно. К счастью, когда мы вышли из прохода между домами, милиционер прошел дальше, а мимо двери ковыляла лишь какая-то бабушка. Мы проскользнули в подъезд, взлетели на половину лестничного пролета, нажали на кнопку звонка квартиры № 169 и стали ждать; казалось, ожидание длилось бесконечно.
