Однако содержание написанного им интервью было совсем не советским; это была горькая повесть о его писательских мытарствах — о том, как ему запрещали пользоваться государственными архивами; как старики, помнившие Первую мировую войну, прятались от него, боясь разговаривать; как ему не разрешали нанять литературного секретаря для помощи в исследовательской работе и ему приходилось пользоваться случайной добровольной помощью; как проверяли его почту, устанавливали подслушивающие устройства повсюду, где он жил; следили, «как за государственными преступниками», за всеми его друзьями, а его жену Наталью незаконно уволили с работы, когда директор института узнал об ее отношениях с Солженицыным. «Они решили удушить меня в 1965 г., — писал он. — Вы, иностранцы, не можете и вообразить моего положения. Я живу в своей стране. Я пишу роман о России. Но мне так же трудно собрать материал, как если бы я писал о Полинезии… Вокруг моей семьи была создана какая-то запретная зараженная зона… Целью является убрать меня из жизни или из страны, обречь меня на смерть под забором или сослать в Сибирь либо заставить раствориться в чужом тумане». Страницы, которые мы читали, были полны тех захватывающих подробностей об унизительных сторонах советской жизни, которые сделали романы Солженицына знаменитыми во всем мире.
Затем на многих страницах излагались запутанные доводы относительно социального происхождения писателя — сведения о его дедах и о смерти отца, — приводя которые Солженицын гневно опровергал клеветнические утверждения советской прессы о том, что он происходит из богатой семьи, а его отец — офицер царской армии — покончил жизнь самоубийством. Особенно сильно задело писателя то, что западно-германский еженедельник «Штерн» тоже перепечатал этот материал, в чем Солженицын почувствовал руку КГБ. В те дни он ожидал очередных нападок в советской печати и решил дать отповедь клеветникам до появления новых обвинений.
Вот тут-то мы и столкнулись лицом к лицу с Солженицыным, великим борцом, заклейменным советской прессой за то, что на Западе так часто использовали его критику советского общества, и считающим само собой разумеющимся, что западная пресса находится в его распоряжении. Он полагал, что если ему приходится быть своим собственным адвокатом, Запад предоставит ему пристрастных, настроенных в его пользу свидетелей защиты и присяжных заседателей. Он был одержим тактическими планами борьбы с теми, кто намеревался скомпрометировать и уничтожить его.
Я был изумлен: он не только требовал, чтобы «интервью» было напечатано полностью, но и незамедлительно — за несколько дней до намеченной им церемонии получения Нобелевской премии, хотя это наверняка послужило бы предлогом для советских властей не выдать визы представителю Шведской Академии, который должен был привезти Солженицыну эту премию. Возможно, некий комплекс мученичества побуждал его рисковать именно тем, к чему он особенно сильно стремился. Может быть, он полагал, что власти в любом случае помешают проведению церемонии, или, следуя своему воинственному нраву, хотел бросить вызов властям, так как сказал, что собирается пригласить на свою церемонию министра культуры и двух советских журналистов. А может быть, какая-то глубоко укоренившаяся самоуверенность заставляла его надеяться, что ему удастся беспрепятственно опубликовать интервью, а затем все же устроить празднование по случаю получения Нобелевской премии, потому что он и нас пригласил на эту небольшую частную церемонию, которой так и не суждено было состояться.
Суровое испытание, перенесенное им в лагерях, не только выработало в нем огромную нравственную отвагу и придало особую авторитетность его произведениям, но и выковало в нем целеустремленность и ограниченность автократа. Он проявил недоверчивость и несговорчивость, когда я сказал, что «Нью-Йорк таймс» сможет использовать лишь около половины текста, подготовленного им и содержавшего 7500 слов, и что мы должны задать ему несколько наших собственных вопросов. «Мы даже американскому президенту не обещаем напечатать каждое его слово», — напомнил я. Кайзера тоже задели требования Солженицына. «Он думает, что весь мир, затаив дыхание, ждет каждого его слова», — шепнул мне Боб и, обратившись к Солженицыну, сказал: «Вашингтон пост» может принять немногим более половины». Оба мы понимали, что доводы писателя по поводу его происхождения представляют весьма ограниченный интерес для американцев, но именно это Солженицын больше всего хотел видеть напечатанным.
