Солженицын сам подошел к двери, но приоткрыл ее лишь на несколько сантиметров и выглянул в щелку. Его темные проницательные глаза смотрели пристально, испытывающе. Я увидел его рыжеватую бороду и под ней — мягкий серый свитер. Он выглядел точно, как на тех нескольких фотографиях, которые я видел, но казался больше, выше. Не снимая цепочки, он слушал, как мы смущенно бормотали, что нас направил Медведев. Наконец, Солженицын быстро откинул цепочку и распахнул дверь, впуская нас, затем так же быстро закрыл и запер ее снова. Эта привычка к конспиративной осторожности так его и не покинула. Когда я встретился с ним почти через три года в Цюрихе, он все еще был настороже. Даже живя среди швейцарцев, он приделал специальный замок к садовой калитке и подозрительно относился к телефонным звонкам.
Когда мы вошли в квартиру, писатель сердечно приветствовал нас и познакомил с Натальей Светловой, темноволосой круглолицей женщиной-математиком, с большими добрыми глазами, которую он представил как свою жену. Она была моложе мужа примерно на 20 лет (ему тогда было 53 года, ей — 32). Эта старая, с высокими потолками, квартира принадлежала ее родителям. Официально Светлова и Солженицын еще не были женаты, потому что в суде устроили небывалую волокиту, всячески препятствуя его разводу с первой женой (в конце концов, развода удалось добиться), но уже тогда Солженицын и Наталья жили вместе. И было известно, что он пользуется ее советами, помощью в исследованиях и моральной поддержкой. Она в гораздо большей степени, чем Солженицын, отличалась мягкостью, привлекающей к ней людей, и одновременно той же, что и у него, внутренней резкостью и таким же презрением к советской системе. Я начал понимать это в те напряженные недели после изгнания Солженицына в 1974 г., когда Наталья оставалась в Москве, чтобы собрать его архив и в сохранности доставить все бумаги и сыновей в Швейцарию. По ночам семья собиралась на кухне, слушала передачи западных радиостанций, сообщавших о поездке Солженицына в Норвегию в сопровождении репортеров; Наталья и мальчики расспрашивали меня и других журналистов о Западе. Судьба семьи продолжала оставаться неясной, и Наталья жила в страшном напряжении, но не дрогнула. Она упорно боролась за каждый клочок бумаги, ценный для писателя, и отказывалась покинуть Россию, пока не было собрано все.
Несомненно, эта женщина дала Солженицыну то, о чем он тосковал всю жизнь — чувство семьи. Его отец умер еще до его рождения, а от первого брака у него не было детей. Сейчас дети, продолжатели его рода, были для него таким же источником силы, как и литературная работа. Когда мне удалось дозвониться из Москвы в дом Генриха Белля в Западной Германии сразу по прибытии туда Солженицына после его мучительной высылки, первый его вопрос был: «Вы видели сегодня мою семью? Сколько часов назад? Как они?» Он взял с меня обещание передать Наталье и детям, что он цел и невредим, и когда я это сделал, Наталья сказала, что теперь, впервые со времени его ареста, она, наконец, верит, что он жив, что его не расстреляли и не отправили снова в Сибирь. Ко времени нашей первой встречи в 1972 г. у них уже был один сын, Ермолай, белокурый 15-месячный топотун, который, играя на полу, лепетал что-то родителям на им одним понятном языке. Солженицын ужасно гордился сыном.
Непринужденность первых нескольких минут визита успокоила меня, опасавшегося, что этот живой классик русской литературы приведет меня в состояние благоговейного страха. Солженицын вел себя сердечно, обаятельно и оказался более энергичным, чем я ожидал: он то и дело вскакивал со стула, со спортивной легкостью ходил по комнате. Его невероятная энергия казалась почти осязаемой. Для человека, так много выстрадавшего, он выглядел хорошо, но его лицо под внешним румянцем было отмечено неизгладимыми следами пережитого: лагеря и болезни. Оно напоминало мне поверхность старого стола, на котором сквозь слой лака проступают царапины, трещины и щербины. Когда он улыбался, были заметны металлические зубы. Темное пятно от табака на указательном пальце выдавало заядлого курильщика.
Однако очарование легкой непринужденности длилось лишь до тех пор, пока мы обменивались малозначительными фразами первых минут знакомства, сидя в уютной комнате, стены которой были уставлены попками с книгами, а на письменном столе лежало несколько стопок бумаг и магнитофон «Сони». Но едва перейдя к цели визита, мы столкнулись с природной властностью этого человека (я до сих пор слышу его возбужденный и резкий голос, вызывающий меня по телефону в один из напряженных дней, предшествовавших его аресту и изгнанию: «Это Солженицын. Мне нужно кое-что с вами обсудить». Это было сказано таким тоном, каким мог бы приказать император: «Немедленно явитесь во дворец»).
