С Солженицыным я встретился вновь только почти два года спустя, накануне его ареста и высылки в феврале 1974 г. Он позвонил мне, чтобы я содействовал выпуску раньше намеченного срока той части «Архипелага ГУЛАГ», в которой он резко заявляет, что указы, имеющие обратную силу, инспирированные судебные процессы и судьи, получающие тайные инструкции от политических властей, сделали советское правосудие в политических процессах фальшивым не только при Сталине, но что оно остается таким и сегодня. В те дни Солженицына окружала зловещая атмосфера надвигающейся опасности. Советская пресса осыпала его оскорблениями как изменника и предателя больше, чем кого-либо другого со времен политических процессов при сталинских чистках. Улицы, примыкающие к дому на улице Горького, были полны агентами КГБ, слоняющимися по тротуарам и сидящими по четверо в своих черных «Волгах». Проходить между ними было все равно, что плавать между медузами в конце августа. Солженицын дерзко игнорировал две повестки о вызове в КГБ. Но, готовясь к неизбежному аресту, предусмотрительно собрал самые необходимые вещи. Среди них была старая овчинная душегрейка, которую он носил во время своего первого пребывания в сибирских лагерях. В эти дни он намеренно передавал на Запад сигналы тревоги, делая одно заявление за другим. Его мужество перед надвигавшейся грозой было замечательно.
Встретившись, мы немного поговорили о трудном для перевода тюремном жаргоне в том отрывке из «ГУЛАГа», который он передал мне, а затем Мюррей Сигер из «Лос-Анджелес таймс» и Эрик де Мони из Би-Би-Си, которые пришли со мной, попросили у писателя интервью, но несмотря на их настойчивые просьбы он твердо отказался. «Никаких интервью», — упрямился он, с улыбкой вспоминая нашу первую встречу. Однако Де Мони все же уговорил его прочитать вслух отрывок из «ГУЛАГа», чтобы записать на магнитофон. Солженицын сел за письменный стол, волосы падали ему на лицо; Наталья стояла позади его стула, положив руки мужу на плечи. Настроение писателя изменилось. Голос, часто торопливый, высокий и резкий, приобрел глубокие и волнующие интонации, как будто он видел перед собой аудиторию. В том, что он читал, красота русского языка сочеталась со свойственными Солженицыну саркастическими приемами. Он недвусмысленно предостерегал людей Запада, говоря о том, что они до тех пор не поймут, что такое полицейское государство и до тех пор не извлекут урока из того, что произошло с Россией, пока сами западные либералы не услышат рявканье тюремщиков: «Руки назад». И он резко раскатывал это «р», как если бы по-прежнему слышал незамирающее эхо тех лет, когда ему приходилось подчиняться этой команде.
На следующий день Солженицына забрали. Его увезли в сопровождении семи агентов, подвергли обыску, допросу, держали в строгой изоляции, обвинили в измене Родине, угрожая смертным приговором, и, наконец, изгнали как какого-нибудь героя одного из его собственных романов. Вся драма казалась повторением инсценировки «казни» Достоевского в XIX веке, который был помилован царем, когда уже стоял перед взводом солдат в ожидании расстрела, и затем был сослан в Сибирь. А Солженицына выслали на Запад — участь, которую он когда-то назвал «духовным оскоплением». К тому времени, когда я вновь увидел его в Цюрихе — в декабре 1974 г., — у него уже прошло состояние, которое он описывал друзьям как первые ужасные мучения насильственной разлуки с любимой Россией и с семьей, неуверенности в том, сможет ли он продолжать писать, и страха, что буквально погибнет без семьи и работы. Ко времени этой нашей встречи он опубликовал свое «Письмо к советским вождям», личный манифест, ошеломивший Запад.
Ранее на Западе имели лишь смутное представление о русофильской философии Солженицына; сейчас она была высказана ясно. В самом резком антикоммунистическом заявлении, сделанном крупнейшей личностью России со времен революции, писатель отворачивался от XX века. Подобно графу Льву Толстому, он выступил как мистический апостол святой Руси, сторонник возвращения к религиозным устоям, как русский патриот, призывающий вернуться назад, к неиспорченности деревенской жизни. Его апокалипсическими видениями была бесконечная война с Китаем, вызванная глупым идеологическим соперничеством, или окончательная деградация русского народа под действием современного городского индустриального общества, пожирающего природные ресурсы страны и обезображивающего родной русский ландшафт.
