Он снова вышел, и мы попытались объяснить Наталье наши трудности и наши журналистские обычаи. Когда Солженицын появился вновь, у него было для нас предложение: он позволит нам выбрать из его интервью все, что мы захотим, если мы поручимся, что остальное будет опубликовано в каких-нибудь других западных изданиях. Мы объяснили, что это не в нашей власти. Он снова вышел и появился опять с компромиссным предложением: «Предположим, — сказал он, — что шведский корреспондент принимает в этом участие и что этот швед согласен напечатать те части, которые вы опустите». «Но ведь нету никакого шведского корреспондента», — возразил Кайзер.
При этих словах Солженицын исчез еще раз и вернулся в сопровождении стройного светловолосого молодого человека, которого он представил как Стига Фредериксона, московского корреспондента Скандинавского телеграфного агентства. «Вот этот шведский корреспондент, — заявил Солженицын, — и он обещает напечатать полный текст, но сделает это на следующий день после ваших публикаций». Я снова был ошеломлен своеволием Солженицына. Мы не встречались с Фредериксоном ранее. Мы не видели, как он вошел в квартиру. Но явно к нему Солженицын несколько раз выходил из комнаты. Было ясно, что швед пришел, даже и не рассчитывая на интервью: может быть, принес новости из Стокгольма, так как он тут же согласился с условиями Солженицына, и его быстро выпроводили из комнаты, в то время как мы еще целых два часа пререкались с писателем и его женой.
Мы нашли несколько мест в материале Солженицына, связанных с нашими вопросами. Наталья, казалось, начинала понимать, насколько искусственно должен звучать солженицынский текст для западного уха, и, в конце концов, писатель согласился изменить некоторые вопросы, приняв нашу формулировку. Мы долго и упорно спорили, пытаясь получить ответы на наши более широкие вопросы, которые он нашел слишком общими, слишком политическими и явно слишком рискованными: он был столь осторожен, что проверял каждое приписываемое ему слово, чтобы исключить возможность какого-нибудь неожиданного его использования против себя. В конце концов, он смягчился и туманно ответил на четыре вопроса, записав свои ответы на магнитофонную ленту. Учитывая все это, я решил, что нам удалось прийти к сносному компромиссу, но позже я узнал, как разозлил и разочаровал Солженицына результат нашего посещения: после опубликования «интервью» он послал мне личное письмо, в котором выражал свое недовольство тем, что я пустился в излишние художественные подробности, описывая обстановку нашего интервью, то, как он открывал дверь, что я нарушил логическую последовательность его материала, поместив наши вопросы перед его «интервью» (которое впоследствии Солженицын опубликовал по-русски, поскольку, как оказалось, и швед не имел возможности опубликовать его в достаточно полном виде, который бы удовлетворил Солженицына). Но в тот день, смягчившись к концу разговора, он позволил нам сфотографировать его с Натальей и Ермолаем. Когда я снимал его одного, он напустил на себя торжественный вид и ни за что не хотел улыбнуться для снимка. «Нечему радоваться», — угрюмо повторял он.
Мы вышли после этого более чем четырехчасового визита совершенно обессиленные и двинулись к моей машине. На душе было беспокойно. По дороге домой я проехал нужный поворот и когда остановился, чтобы развернуться в соответствии с правилами, кто-то налетел на меня сзади. Мы с Бобом тут же заподозрили, что происшествие подстроено КГБ, чтобы поймать нас с магнитофонными записями, фотоаппаратами, пленкой и русским текстом. Кайзер сгреб весь этот материал и в суматохе мгновенно сбежал, в то время, как я занимал милиционеров, неспешно появившихся на месте происшествия. С удивлением и облегчением я узнал, что все произошло из-за неосторожности водителя такси, который налетел на багажник моей машины и чьи пассажиры, подобно Кайзеру, сбежали, чтобы не связываться с властями. Милиционеры были очень любезны и готовы помочь, даже и не подозревая о том, что мы только что от Солженицына. Через несколько дней, в намеченное время, наши материалы были опубликованы.
