Мне рассказывали о том, например, что одна супружеская пара, уехавшая в двухлетнюю командировку на Кубу, оставила своего сына-подростка в семье друзей в их тесной двухкомнатной квартире. Поэтессе Белле Ахмадулиной, которой негде было жить, когда она вышла в третий раз замуж, друзья купили квартиру с полной меблировкой. Стоит кому-либо из диссидентов-представителей интеллигенции попасть в беду, как его друзья, невзирая на ужасный риск, бросаются его спасать. Нам с Энн тоже довелось испытать душевную теплоту и импульсивную щедрость русских. Ведущая ленинградская балерина, услышав, что мы не можем достать балетные туфельки для одной из наших дочерей, спросила, какой размер она носит и, тут же встав из-за стола, вернулась с парой собственных туфелек, изготовленных по специальному заказу для одной из ее ролей. Муж и жена из Ташкента, с которыми у нас завязалась искренняя дружба с первой встречи, были так растроганы, что подарили нам на память редкую, уже исчезнувшую с магазинных полок, книгу с посвященной этой паре авторской надписью — альбом фотографий археологических находок в Узбекистане. В другом доме моя жена залюбовалась довольно дорогим чайным сервизом с большими чашками, и хозяйка, которая только что купила этот сервиз, тотчас же его нам подарила. А черноволосый инструктор, сопровождавший нас в походе по Кавказским горам, узнав, что моя мать больна раком, очень трогательно предложил мне весь имевшийся у него крошечный, но драгоценный запас мумиё — лечебной пасты, приготовляемой из трав, растущих высоко в горах и с большим трудом добываемых альпинистами. Если друг заболевает, русские не жалеют никаких усилий, чтобы ему помочь, не обращая при этом внимания на собственные трудности.
Дружба — не только компенсация за холодную безликость общественной жизни, но и крайне важная возможность самовыражения. «Друзья — это единственное, что является нашей собственностью, — признался один математик. — Друзья — это то, что мы выбираем сами. Мы не можем сами выбрать политику, религию, литературу, работу. Кто-нибудь сверху всегда определяет наш выбор. С друзьями не так. Здесь мы выбираем сами».
Выбор, во всяком случае в среде интеллигенции, производится весьма осторожно, потому что основное, из чего при этом русские исходят, — порядочность человека в политическом плане. Это придает дружеским связям в России особую глубину и обусловливает взаимную ответственность друг перед другом. У американцев, не знающих жестокости советских политических чисток, репрессий и постоянного давления, вынуждающего к идеологическому конформизму, нет необходимости давать людям оценку, точность которой жизненно важна, — действительно рядом с тобой друг или ловкий осведомитель. Советские люди часто оказываются перед необходимостью такой оценки, и она всегда должна быть безошибочной.
«Человеческие взаимоотношения — это для нас вопрос жизни и смерти, — сказал мне один ученый. — Мы очень остро реагируем, когда к нам на вечеринку приходит иностранец, приводя с собой незнакомых нам русских. Мы считаем, что вечер испорчен, потому что должно пройти время, пока мы узнаем человека и поверим ему». Хотя эпоха Сталина, когда одного члена семьи натравливали на другого, миновала, и ситуация изменилась к лучшему, недоверие к окружающим (за исключением небольшой горстки близких) — это средство самозащиты — осталось. Недоверие — одно из наиболее угнетающих и разлагающих следствий политического контроля, разъединяющего людей против их воли. «Нельзя доверять никому, кроме собственной подушки», — с горечью пожаловался мне один молодой человек после того, как узнал, что его давнишний приятель доносил на него в КГБ. Некоторые из «подпольных» художников, много общающихся с западными дипломатами, совершенно спокойно говорили мне о том, как бы им хотелось выяснить, кто среди них
У большинства людей развивается прямо-таки животное чутье к каждому, с кем он сталкивается.
— Вы никогда не скажете всей правды человеку, которого не считаете настоящим другом, — сказала мне рыжеволосая женщина — редактор детской литературы. — Знаете, мы жили дверь в дверь с одной парой практически всю нашу жизнь. Ее я знала с детства и все же никогда не была с ней до конца откровенна. У нас всегда были товарищеские взаимоотношения. Мы хорошо их знали. Они бывали у нас, а мы у них. Но это для нас — не свои. Мы это чувствуем.
— Как? — спросил я.
