Вовсе не обязательно. Сегодня в России на славянском русском языке говорят татары, ногайцы, коми, мои любимые эрзя с мокшею. И масса других народов. Значит ли это, что они возникли из одного народа? Нет, их объединяет только общий язык. (На самом деле – не только, но в рамках затронутого сектора темы это нам непринципиально.) Точно так же в славянскую языковую семью входили народы, посторонние даже с точки зрения рассматриваемой здесь эволюционной генетики. Например, куча фракийских и ещё неизвестно каких народов, ассимилированных славяноязычными интервентами на Балканах в ходе эпических этноцидных войн V–VII веков. А тот же будущий «славянский» язык был занесён на будущую Русскую равнину ираноязычными, как их корректно называть, кочевниками – скифами или киммерийцами, или же и теми и другими, покорившими белогрудовскую культуру и породившими вместе с нею чернолесскую. Недаром столько похожего в нынешнем русском и санскрите из Индии – куда, в свою очередь, мигрировали, разделившись на два потока, в Индию и Иран, представители синташтинско-андроновского культурного кода с Южного Урала. Вот они и были носителями праязыка, одну из потомственных форм которого позже назовут славянским. Но тогда он, конечно, никаким славянским не был, как не было ещё славянских народов…
Так вот к чему это я. К тому, что никакого единого языка у человечества изначально могло не быть вообще. Но затем, по мере всё более увеличивающейся численности человечества и, соответственно, учащающихся контактов, и стали возникать языковые семьи на базе предложенной русским этнографом С.П. Толстовым картины.
В целом концепция этого учёного о «первобытной языковой непрерывности» представляется надуманной, кабинетной: с чего бы языкам образовываться в зонах контактов, а не в зонах некоего «лексического ядра»? Ведь при любой непрерывности должна существовать некая ядерная лексика. А во-вторых, кто сказал, что контакты между первобытными группами охотников были столь частыми и интенсивными, что у них возникала необходимость заучивать чужой лексикон?
Вон народишко и посреди Нью-Йорка, на Брайтон-Бич, не весь по-английски говорит, а частью не говорит вообще, обходясь своим брайтонским диалектом. Нью-Йорк! Агломерация на тридцать, что ли, миллионов человек, которая столь мощна, что достаточно уронить на неё содержимое одной ракеты «Сармат», чтобы вернуть США во времена их отцов-основателей. И то люди далеко не хором перенимают основной язык своей новой родины!
А тут изолированные группы охотников, которые к тому же боятся друг друга на уровне инстинкта, ещё эректусами заложенного, – они, что ли, будут рваться к взаимному обмену понятиями? Если и да, то как ныне каждый в России и в Германии знает небольшую часть чужой лексики: «Хенде хох» и «Рус, сдавайса»…
Не назвать ли это «современной лексической непрерывностью»?
Но в то же время глубоко верной кажется мысль именно не распада, а концентрации тех или иных групп языков вокруг неких крупных человеческих сообществ. Причём, что интересно, одно другого совершенно не исключает. Мы видим то же самое развитие на примерах этногенеза. Человечество не возникло из одного какого-то народа, что завёлся изначально во мраке истории и затем непрерывно распадался на всё более мелкие этносы (славяне – русские, поляки, чехи и пр.; германцы – немцы, скандинавы, саксонцы, баварцы) и т. д. А постоянно меняющийся калейдоскопический узор, когда этносы собираются из кусочков сообществ человеческих, передвигаются, смешиваются, распадаются, снова собирающиеся уже в другом этническом рисунке…
Так и с языками – не вечный распад, а вечное пересобирание, переформатирование. И в этом смысле – да, такой процесс был возможен только в зоне языковых, то есть межклановых, межплеменных, позднее межэтнических контактов. Возможно, носители ностратических языков потому и стали родоначальниками нескольких громадных языковых семей, что на них действовал тот же закон, о котором мы только что говорили: разорвалась одна общность – пошла языковая дивергенция; встретилась и соединилась с другой общностью – началась языковая конвергенция. И на выходе – сегодня – отмечаем общие признаки между эскимосским и русским языками, хотя никоим образом, ни генетически, ни археологически, эти народы ничего общего не имели.
В этом смысле и в самом деле существует нечто подобное «языковой непрерывности», в которой, однако, имеется некий метацентр, а то и несколько.
