А кого носители индоевропейского языка завоевать не смогли – шумеры, эланцы, – те так и остались с языками, генетическую связь которых с нынешними установить не удаётся. Ещё бы – они ведь говорили на диалекте группы F. Которую как бы ещё не неандертальцы базовым понятиям цивилизации учили…
А вот теперь осталось рассмотреть группу, о которой мы до сих пор умалчивали – не из вредности, а интереса для.
Вот только сначала просится на язык вопрос: а откуда, собственно, брали свои новые языки все эти группы, уходящие прочь из ближневосточного плавильного «котла»? Прямо вот так уходили и решали: а теперь будем говорить по прадравидийски? А мы – мы избираем пама-ньюнга?
Разумеется, нет. Мы, повторюсь, не знаем, как собирались относительно большие группы людей и уходили прочь от сородичей. Сперва кого-то из них хлестало мутацией, и он проявлял завидные качества осеменителя или вождя, после чего собирал свою банду и уходил? Или же сначала по тем или иным причинам какая-то группа уходила, а уж потом в ней образовывалась мутация, после которой и появлялся штатный папа, оставлявший после себя массовидно награждённое им собственным маркёром потомство?
Возможно, тут применима теория Гумилёва: по некоей территории стегает какой-то импульс, то ли космический, то ли земной, как результат появляются пассионарии, которые потом устраивают приключения себе и соседям. Если вставить в эту схему наши рассматриваемые здесь мутации, в ней ничего не поменяется по существу, но она приобретёт дополнительную полноту и стройность.
В самом деле: изменение ли природных условий – вулканизм, оледенение, потепление, – космический ли фактор, земной ли, но он вызывает в группе людей мутацию, которая, в свою очередь, продуцирует пассионарность. Которая выливается не только в желание идти и крушить, как у Гумилёва, но и люто размножаться. Что, впрочем, одно другого не исключает, а вполне себе дополняет: пассионарные воины оставляют своё потомство среди женских масс покоряемых или просто ограбляемых племён и земель. Из-за чего всё разрастается, как снежный ком, и до той же Австралии доходит, потрясая копьями, Y-гаплогруппа С1, сопровождаемая женщинами из десятка-другого митохондриальных гаплогрупп в тростниковых юбочках…
Впрочем, это занимательно, но, повторюсь, механизма образования и распространения гаплогрупп на громадные расстояния мы не знаем. Точно установленным можно признать только одно: если где-то та или иная гаплогруппа присутствует в превосходных, а то и подавляющих количествах – значит, когда-то она туда дошла в относительно компактном виде. Ибо невозможно по определению представить, что один треснутый мутацией мужчина смог осеменить столько австралийских аборигенок, чтобы ныне мы видели 62 % его потомков в популяции.
И хотя ныне гаплогруппа – не этнос, но когда-то она развивалась и крепла именно в составе и, скорее всего, в форме этакого протоэтноса. Точнее – племени. Ибо для покрытия наибольшего количества самок – а результаты говорят именно об этом – самцу человеческому всегда надо было выбиваться в альфы. По тем временам – в племенные вожди или хотя бы в шаманы. А потом охранять и поднимать именно своё потомство. Как племенной жеребец, да.
А впрочем, можно сказать ещё короче. Если мы видим в истории движение гаплогрупп в массовом количестве особей – значит, они было оформлены в некие общественно организованные формы. Вот и назовём их условно – племена. И хотя уже и по тем временам эти племена не могли не включать в себя представителей разных гаплогрупп, в основе их должен был лежать костяк особей, связанных близкородственными узами.
Простим меня за такое долгое отступление, но я лишь хотел ещё раз, с другой стороны, показать, что у нас есть модель этих уз для тех времён, когда люди ещё не узнали про генетику и не придумали Международное общество генетического родословия.
Эта модель называется – язык.
Только если в случае с гаплогруппами мы не можем сказать, что было раньше – мутация и потом отрыв или же мутация как следствие отрыва и смены природных условий, то с языками картина более понятная. Они эволюционируют в любом случае (как и люди), даже если их носители живут стабильно и на одном месте. Но особенно бурно они эволюционируют, если их носители сменяют обстановку.
И тот и другой случай мы можем видеть сегодня. При всём величии Ломоносова его русский язык сильно отличается от нынешнего. А ведь с его времени Россия ни разу не была завоёвана носителями других языков и в массовое переселение тоже не ударялась. Но язык поменялся сильно чисто на внутренней своей логике.
Пример второго рода и вовсе перед глазами: лексика, например, солдата сильно отличается от лексики его же собственной матери. Даже если не брать в расчёт профессиональный матерный русского военного. Потому что армия – не семья. А новые условия – новые понятия, всё логично.
