В условиях миграций и военно-политических пертурбаций у восточных славян закрепилась установка на то, что отдельный малый коллектив или полноправный человек может сам определять свою этносоциальную принадлежность, подданство государству или правителю. Всё это можно было менять. А иногда это становилось единственной возможностью выжить в условиях краха очередной потестарной системы. Но иногда локальная идентичность «намертво» сплачивалось с членством в воображаемом сообществе в случае имеющихся каких-либо привилегий либо других обстоятельств. Вот почему этноязыковая принадлежность у некоторых восточных славян и происхождение не слишком жёстко привязаны к идентичности, в то время как у других — спаяны намертво.
Но после создания Русского государства основные установки ментальности пришли в противоречие с государственной моделью. Русские продолжили активно мигрировать, осваивая гигантские просторы Сибири, уходили в казаки, бежали за рубеж.
Но появилась необходимость к совместному проживанию большого числа самых разных русских в одном и том же месте в рамках общества с огромным количеством правил и установлений, что вызвало жестокий ментальный диссонанс, приведший к опричнине и Смуте.
Очень скоро, чтобы как-то разрядить ситуацию, русские вновь начали отпочковываться друг от друга, но теперь уже не территориально, а социально-ценностно: кто-то стал старообрядцем, а дворяне переоделись в заграничное платье и начали говорить на иностранных языках.
Появился феномен ложных общностей, когда находящиеся на одном пространстве и социально взаимодействующие друг с другом русские люди максимально ценностно-психологически обособляются друг от друга, стремятся создать свои небольшие миры, максимально закрытые для других.
А где же коллективизм? В русской традиции коллективизм — это качество, практикуемое между своими в узкой группе или в самых больших масштабах, но короткое время, в какой-нибудь экстремальной ситуации. В условиях затянувшегося Великого переселения и набегов кочевников такие ситуации не являлись редкостью. И у русских индивидуалистов, восприимчивых и гибких, выработалась способность «в случае чего» вести себя подобно коллективистам. Государство восточного типа старательно внедряло чрезвычайные практики в повседневность (передельно-паевая община, колхозы). Такие практики, будучи в определённом отношении успешными, деформировали русскую повседневность, и отнюдь не переставали быть чрезвычайными.
Ко времени падения империи Романовых русское общество было разделено на огромное множество и социальных (интеллигенция, крестьянство), и территориальных (казачество), и идеологических (различные политические течения) «миров», которые активно стремились жить свободно и независимо друг от друга. И так как это было физически невозможно (не может интеллигенция жить в другом государстве по отношению к товаропроизводителям), борьба за независимость превратилась в борьбу за власть.
Победившие коммунисты попытались уничтожить дихотомию менталитета и государственного устройства. Образ жизни и душевное устройство русских они попытались переделать в соответствии с нуждами деспотического государства. Поэтому была разрушена любая традиционная самоорганизация и автономность, что привело к массовой десоциализации и маргинализации русских, которые массово замкнулись в своих личных мирах, ставших для них единственной абсолютной ценностью. Этому не в меньшей степени поспособствовали успехи коммунистов в улучшении уровня благосостояния и развития социальной сферы, науки и промышленности. Вызовы, ответом на которые являются социальная солидарность, коллективизм и патриотизм, были временно ликвидированы.
Эти вызовы — необходимость бороться с голодом, набегами врага, природными стихиями. Если их убрать или просто ослабить — человеческое общество стремительно деградирует, и люди начинают жрать друг друга.
Сейчас мы имеем дело с распадом самых разных воображаемых сообществ, связанных с русской идентичностью, — национального, а также и различных социальных и политических идентичностей. Они становятся именно воображаемыми, принадлежность к ним слишком часто не ведёт ни к каким действиям. После большевистского единообразия возникает стремление к созданию малых независимых общностей. Этому способствуют и общемировые тенденции постмодерна.
Но созданию малых объединений русских (коллективов выживания и пр.) препятствует отсутствие соответствующих социальных навыков, непрерывной традиции, а также пока ещё существующая возможность обходиться без них.
Русские апеллируют к государственности, которая занимается саморазрушением. При этом слабость самоорганизации не даёт опять-таки реально спасать это столь нужное государство.
