В Москве одним из моих первых впечатлений было то, что люди одеты лучше, чем я ожидал. Я не заметил ни особенно модной, ни особенно элегантной одежды. Мы приехали осенью, и одежда была мрачных, почти погребальных тонов, но я обратил внимание, что для уличной толпы характерна респектабельность пролетарского толка. Хотя москвичи и не одеты по последней моде, они все же проявляют какой-то мелкобуржуазный инстинкт соблюдения приличий. Они избегают носить нарочито неряшливую одежду, например, поношенные линялые джинсы, которые так любят многие горожане на Западе. Женская одежда незамысловата, а на мужчинах — простые, но добротные на вид костюмы, хотя порой и неглаженые; в парках я видел студенток в мини-юбках и в высоких пластиковых сапогах обычно диковатого розового или кричаще-красного цвета. Тогда я еще не мог как следует понять, в какой мере москвичи лучше обеспечены, чем остальное население, хотя слышал, что в Москву стекается все самое лучшее. Впоследствии я понял: как бы официально ни критиковался американский буржуазный материализм, образ жизни американского среднего класса и есть воплощение стремлений все большего и большего числа русских. Так было почти всюду, особенно в городах. Люди хотят иметь собственную квартиру, побольше модной одежды, модерной музыки, хотят иметь телевизор и другие бытовые приборы, а особо удачливые — собственную машину.
Мы видели, как на протяжении трех лет жизнь понемногу улучшалась. Появились магазины самообслуживания и расфасованные продукты. Некоторые женщины почувствовали себя достаточно состоятельными, чтобы позволить себе приобрести парики, завести собаку или сделать пластическую операцию — подтянуть кожу на лице. Ученые опубликовали данные, согласно которым режим питания настолько улучшился со времен войны, что русские дети на 5–7 см выше своих родителей. В комиссионных магазинах жены генералов и преуспевающих советских писателей перебивают друг у друга царский антиквариат, взвинчивая на него цены, и старинные безделушки, которые еще десять лет тому назад считались идеологическим табу. Некоторые фельетонисты сетуют на то, что хрустальные люстры продаются по случаю за 1000 рублей (1333 доллара), женские кольца — по 2000 рублей, а собольи манто — по 4000 рублей.
В своих письмах в "Литературную газету” читатели обсуждают этику поведения молодых девушек, которые оценивают своих предполагаемых женихов с точки зрения их заработка и способности обеспечить семью.
Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко высмеяли новый материализм в стихах, но какой-то фельетонист дерзко заявил в молодежной газете, что лучшие рабочие заслуживают зарплаты в десять раз большей, чем лодыри, и что правы те. молодые люди, которые хотят больше получать за тяжелую и хорошо выполненную работу.
За время моего пребывания в СССР ничто так наглядно не свидетельствовало о натиске "буржуазного” приобретательства, как запоздалое увлечение собственными машинами. Для стимулирования элиты и растущего среднего класса инженеров, технократов и администраторов среднего уровня советское руководство инвестировало около 19,5 млрд, рублей (15 млрд, долларов) в развитие автомобильной промышленности в 1965–1975 гг. (значительная доля этих средств была израсходована на заводы, выпускающие грузовики; довольно большая часть предполагаемого выпуска легковых машин предназначалась на экспорт по сниженным ценам). Машины, высмеянные некогда Хрущевым как "вонючие кресла на колесах”, наконец, завоевали свое место в жизни советского общества. Запад может сколько ему угодно бороться с трудностями, связанными с загрязнением среды, заторами и нехваткой горючего, порожденными его ранним браком с двигателями внутреннего сгорания, а Россия начала 70-х переживала свой медовый месяц увлечения машинами.
Посол одной западной страны рассказал мне, как однажды в Москве его жена остановила перед красным светом свой "Линкольн Континенталь”, а какой-то смуглый пешеход, по-видимому, приезжий из Грузии, сделал ей знак открыть окно и предложил 30 тыс. рублей (около 40 тыс. долларов) за машину. Во время моей поездки по Армении директор завода, гордо показав мне два десятка машин, стоявших на площадке возле руководимого им завода, на котором работают 5500 рабочих, сказал хвастливо: "Это частные машины наших рабочих”. Один знакомый инженер рассказал, что до тех пор, пока у него не произошла авария, испытывал буквально чувство освобождения благодаря своей машине и с восторгом описывал наслаждение от "диких путешествий” (т. е. не связанных с организованными группами, не зависящих от автобусных или заранее запланированных маршрутов). В жаркие летние дни и ранней осенью подмосковные леса и луга наводнены малолитражками "Жигули” вырвавшихся на природу горожан.
