Такое музыкальное и смысловое переключение происходит в новелле «Мститель», следующей за «Балом». Здесь тема страшного мира получает единственно возможное для романтического сознания положительное решение. Герой новеллы «Мститель» — поэт, совершающий «таинственное служение» «во времена духовного смрада и общественного гниения». В поэте, как всегда у В. Одоевского, антитеза бездуховному, страшному миру. Поэт — это мститель обществу, глухому к голосу высоких истин: «Злодей торжествовал. Но в эту минуту я увидел человека, который пристально устремил глаза свои на счастливца. В сих неподвижных глазах я видел благородную злобу и ненасытное, неумолимое, но высокое мщение; его взоры до костей проникали счастливца; они поняли все, всю глубину его низости, исчислили все беззаконные трепетания его сердца, угадали все нечистые расчеты ума… грозная улыбка была на устах незнакомца… он не оставит счастливца, нигде преступный не укроется от ядовитого острия, образ нравственного чудовища врезался в память мстителя, и когда-нибудь он совершит над счастливцем очистительную тризну…» (наст, изд., с. 47).
Поэт из новеллы «Мститель» носит у В. Одоевского в одинаковой мере черты идеальные и автопортретные. Герой новеллы помогает нам понять не только автора «Русских ночей», но и В. Одоевского — автора других произведений, в частности и в первую очередь сатирических. Такие его повести из светской жизни, как «Княжна Мими», несомненно были продиктованы тем пафосом «высокого мщения», о котором говорится в связи с поэтом в новелле «Мститель». Это еще раз подтверждает высказанную уже нами мысль, что сатирические повести В. Одоевского из жизни современного общества не стоят особняком в его творчестве, а находятся в одном идеологическом и художественном ряду с его романом «Русские ночи».
Следом за «Мстителем» в романе идет отрывок «Насмешка мертвеца» (первоначальное его название — «Насмешка мертвого»). Происходит дальнейшее углубление темы и начинается новый смысловой и музыкальный цикл. На первый взгляд повторяется то, что уже было: новеллы, рассказывающие о страшном мире, сменяются новеллами, в которых звучит тема поэта и поэзии. Но повторяется лишь внешний рисунок сюжета, но не самый сюжет. К сходным мотивам добавляются важные оттенки, меняется характер повествования. Острее становятся контрасты, усиливается элемент фантастики и символики. Повествование делается все более напряженным, патетическим, пророческим. И. В. Станкевич писал о «Насмешке мертвеца»: «Нашего Одоевского я начинаю очень любить! Его „Насмешка мертвого“, напечатанная в „Деннице“, оазис среди пустынь этого альманаха, приводит меня в восторг своим пророческим тоном, своим фантастическим (искренно-фантастическим) колоритом… Говорят, он много печатает — давай-то господи!»
В новелле, которую так высоко ценил Н. В. Станкевич, мертвецы встают из гробов, чтобы с насмешкою взглянуть на то, чему прежде поклонялись. Перед читателем возникает образ красавицы «с ленивым сердцем», «беспрестанно охлаждаемым расчетами приличий», с умом, «беспрестанно сводимым с толку теми судьями общественного мнения, которые постигли искусство судить о других по себе, о чувстве по расчету, о мысли по тому, что им случилось видеть на свете, о поэзии по чистой прибыли…» (наст, изд., с. 49).
Эта красавица — дитя суетного, жестокого мира: по ней легко узнать и мир, к которому она принадлежит. В новелле жизнь предстает перед лицом вечного, при свете последней правды. Это делает авторское обличение и трагическим, и высоким.
Трагически-высоким выглядит обличение и в отрывке «Последнее самоубийство». Его смысл так разъясняется Фаустом: «Это сочинение есть не иное что, как развитие одной главы из Мальтуса, но развитие откровенное, не прикрытое хитростями диалектики, которые Мальтус употреблял как предохранительное орудие против человечества, им оскорбленного» (наст, изд., с. 53–54).
В действительности картина, нарисованная в отрывке, выходит за рамки критики воззрений Мальтуса. В ней дано сгущенное до невероятного, до фантастического изображение безнравственного мира, в котором исчезло всякое понятие о прекрасном: «Давно уже исчезло все, что прежде составляло счастие и гордость человека. Давно уже погас божественный огонь искусства…» (наст, изд., с. 54).
По существу те же мотивы мы находим и в рассказе, открывающем «Ночь пятую» и названном «Город без имени». Правда, если в предыдущем отрывке В. Одоевский ведет спор с Мальтусом, то здесь, в «Городе без имени», он полемизирует с Бентамом, с его теорией пользы. Но картины, изображенные в обоих отрывках, получаются в общем сходными. Для В. Одоевского важны не столько особенные, индивидуально-отличительные черты теорий Мальтуса и Бентама, сколько их одинаково ложные основания и одинаково опасные последствия, к которым ведет их реализация на практике.
