Русские распутья полностью

С ранних лет мальчиков, которым предстояло в какой-то момент занять великокняжеский стол, брали на охоты, в дальние военные походы, привлекали – и не ради забавы, к реальной государственной работе. Юный княжич уже в восемь лет мог возглавлять – пусть и номинально, экспедицию на русские рубежи для отражения степных набегов. Всё это формировало вполне определённый тип натуры, для которой мужественность и личная воинская храбрость были так же естественны, как дыхание…

Иван же отца не знал, осиротев в три года… Воспитывали его мать Елена Глинская и мамка Аграфена Челяднина… Был ласков – но не более того, фаворит матери и брат Аграфены Овчина-Оболенский. Однако и двух последних от Ивана после смерти матери оторвали, хотя восьмилетний Иван просил (просил!!) за них… В первом послании Курбскому он писал:

«Когда же суждено было по божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с почившим в бозе (в 1563 году. – С.К.) братом Георгием (Юрием. – С.К.) круглыми сиротами – никто нам не помогал…».

Живой, любознательный мальчик, но одновременно и великий князь московский, оказался в некой психологической «мясорубке», которая порой принимала физический, физиологический вид – иногда неугодных боярам людей убивали прямо на его глазах!

«Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, – писал Иван Курбскому, – сами же ринулись к богатству и славе, и перессорились при этом друг с другом…»

Очень подходящий психологический фон для формирования гармоничной натуры, не так ли? Уже взрослый Иван восклицал:

«И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы и сёла, и имущества наших дядей взяли к себе и водворились в них…».

Детские впечатления, конечно же, наложили на натуру Ивана глубокий отпечаток, и, воспитав в себе государственное мужество, он не стал тем, кого называют «прирождённый воитель и полководец». Но воевать умел, и умел проявлять мужество. Как известно, французский король Генрих IV говорил себе примерно следующее: «А, проклятое тело, ты дрожишь? Ну, что же, пойдём в бой, чтобы ты дрожало не зря!». Очевидно, Иван это же мог сказать о себе.

После смерти матери для него начались годы ужасающие. Детство в восемь лет, по сути, кончилось, но не так, как оно кончалось для великих княжичей – его предков, а печально и унизительно. Как писал Иван: «…князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились»…

«Опекали» же восьмилетнего царя настолько безобразно, что он и в зрелом возрасте с горечью вспоминал: «Ни в чём нам (с родным младшим братом Юрием. – С.К.) воли не было, но всё делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети».

На всю жизнь запомнил Иван, как они с Юрием играли, а «князь Иван Васильевич Шуйский» сидел «на лавке, опершись локтем» о постель Иванова отца и, «положив ногу на стул», не бросал на играющих даже мимолётного взгляда – «ни как родитель, ни как опекун, и уж совсем ни как раб на своих господ»…

А ведь Иван был тогда уже достаточно взросл, чтобы ощущать себя не просто мальчиком. Описав врезавшийся ему в душу эпизод с барски развалившимся в спальне покойного Василия III Шуйским, 34-летний царь восклицал:

«Как исчислить подобные бессчетные страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе…».