Монгольский период многое здесь изменил, и недаром на Куликово поле шло так много «небывалых» русских парней, не бывавших до этого в сражениях и не получивших боевого крещения. Затем последующие века русской истории опять массово приучили русского мужчину к оружию, и это воспринималось властью как естественное состояние народа.
Сравним ситуацию в средневековой Руси и в, например, средневековой Японии… В Японии оружие мог иметь и носить только дворянин – самурай, а также профессиональный воин. Носящий оружие простолюдин подлежал смерти, почему в Японии, как и в средневековом Китае, оказались так развиты единоборства без оружия. На Руси всё было «с точностью до наоборот» – держать оружие в руках имели право все, и все умели держать его.
В Европе вооружение народа также не приветствовалось. Японских строгостей не было, но, кроме прочего, функции воина и пахаря выполняли разные люди – Европа вполне могла это себе позволить. В известном историческом романе Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» профессиональный наёмник Лесли, шотландский гвардеец французского короля Людовика XI, говорит своему племяннику Квентину: «Король Людовик рассуждает так: “Ты, простофиля Жак, добрый мой крестьянин, знай своё дело – свой плуг, свою борону, свою кирку или лопату, – а мои храбрые шотландцы будут сражаться за тебя. Твоя забота – заплатить за их труд из своего кармана, и только”…».
Деталь романа точно обрисовала и реальную историческую ситуацию: ни европейским королям, ни европейским феодалам не было нужды в вооружённом и владеющем оружием крестьянине. Только в одной стране Европы – в Швейцарии, простонародье и горожане держали копья и мечи в руках умело и крепко, и это сразу привело к тому, что в гористом центре Европы феодализм сменился средневековой федерацией швейцарских кантонов – фактически республиканской.
Особое положение Московской Руси – соседство с Крымским ханством, обеспечивало и особое положение русской народной массы по части вооружения. Необходимость для власти в вооружённом народе сохранялась. Недаром рубежное казачество, состоявшее из беглых, Москвой не преследовалось, а привлекалось к сторожевой службе.
Но ко времени Алексея Михайловича «Тишайшего» фактор Крыма из стратегической угрозы самому существованию государства перешёл в разряд второстепенных, всего лишь тревожащих, но не смертельных. Военный потенциал государства ещё со времён Ивана Грозного стал всё более заключаться в регулярном войске, а при Алексее Михайловиче такое положение лишь закрепилось и усилилось, в том числе – за счёт образования многочисленных полков «иноземного строя».
С другой стороны, крестьянская масса уже была закрепощена, а это создавало непреходящую угрозу её возмущения. А усиление податного гнёта волновало как крестьян, так и городские посады. И в наступающее «Бунташное время» вооружённый народ не был нужен уже и московской верховной власти.
Крестьянская война Степана Разина окончательно выявила опасность вооружённого народа для властной имущей элиты, и царь просто не мог не проводить – не мытьём, так катаньем, не конфискациями, так запретами, курс на разоружение народной массы и отучение её от воинских традиций.
Пожалуй, в том числе и в этом надо искать причины неудачи Крымских походов Василия Голицына в пред-петровскую эпоху и первых воинских неудач самого Петра. К началу петровской эпохи в народной массе, из которой рекрутировалось войско и которая по необходимости привлекалась к военным проектам, воинский дух в немалой мере выветрился. И лишь военные потребности Петра его в полной мере возродили.
Хотя регулярные войска и в эпоху Алексея Михайловича воевали, как мы знаем, нередко небезуспешно.
Да, неоднозначной, неоднозначной оказалась в русской истории эпоха царя Алексея Михайловича… И не такой уж она была «византийски» застывшей в своём личностном выражении на самом верху власти – на троне.
В личном общении отец Петра был достаточно прост. «Славянская энциклопедия» 2004 года – капитальное издание, ставшее сводом множества источников, сообщает: «Простое, так сказать, отеческое, обхождение всемогущего царя с подданными поражало иноземцев, которым не приходилось видеть уже ничего подобного на Западе, где значительные государи в конце XVII столетия начинали держаться на недосягаемой высоте для подданных, подобно французскому королю Людовику XIV».
При этом царь, не выносивший пустой похвальбы и разозлённый, например, хвастовством в Боярской думе боярина Милославского, мог сгоряча надрать тому бороду и вытолкать взашей за двери… Но – без каких-либо дальнейших для боярина последствий. Так что и простота обращения Петра с сотрудниками, и его горячность без злопамятности достались ему по наследству.
