Русские распутья полностью

А русские бояре, поглаживая холёные бороды, в свою очередь толковали о том, что Москва-де – «третий Рим», «четвёртому не бывать», и тоже тупо лелеяли своё невежество…

Невежество русского крестьянина или посадского человека можно было извинить – оно происходило не от нежелания узнать что-то новое и толковое. Возможности «низов» в этом отношении были нулевыми. Хотя, к слову, можно напомнить, что царь Алексей затеял было на Руси современное судостроение – для начала в видах плавания по рекам в Каспийское море, но повстанцы Разина сожгли царский астраханский флот вместе с его флагманом – кораблём «Орёл». Принципиальное невежество «верхов» и неприятие ими европейского оказывались заразительными и для «низов».

Но «верхам»-то никто не запрещал приобщаться к европейскому знанию – со второй половины XVII века Москва была просто-таки наводнена иностранцами. Помянутый выше Патрик Гордон, к которому мы ещё вернёмся, сообщал в 1663 году, что «за последние два года в страну прибыло множество иноземных офицеров, иные с жёнами, но большинство без…».

Да, отъезд в Европу был для русских затруднён – это царствование Алексея Михайловича не красило. Но, во-первых, отъезд по делу был для представителей элиты возможен. Во-вторых, материальные возможности вполне позволяли русской элите вести европейское знание в Россию. Повсеместным же был прямо противоположный настрой – несмотря на не такие уж и редкие исключения.

В новых условиях – когда расширялись пределы государства, когда возникла перспектива взять у Европы её лучшие достижения, элитарная Россия должна была засучить рукава – как это позднее и сделал царь Пётр, и работать… Боярство же вместо этого просто коптило небо, спустив рукава в прямом смысле этого слова, то есть, обряжаясь в глупо спесивые одежды с рукавами ниже кистей рук.

Уже в который раз русская элита предавала интересы России, а в лучшем случае была к ним равнодушна. Возникала реальная опасность того, что «расейские» «ваньки и маньки» всех уровней, но особенно – элитарного, подомнут под себя великий народ Ивана-да-Марьи со всеми вытекающими из этого последствиями.

Об алексеевской России иностранцы написали немало… Причём, и в этих записках прослеживается дурная традиция видеть в русском глазу соринку, не замечая в европейском и бревнá.

В результате за пределами сознания современного читателя остаётся, например, тот факт, что изысканные – на страницах романов Дюма – придворные дамы Людовика XIV обильно душились духами для того, чтобы отбить вонь от давно немытых тел.

А для русских обычаем была регулярная баня.

Одним из непременных атрибутов светского «оснащения» европейских дам даже в XVII веке были изящные палочки – костяные, серебряные, позолоченные, для почёсывания. Ведь блохи населяли тогда не только русские мужицкие кожухи, но и бархатные французские камзолы, а напудренные прически очень подходили для вшей… Глядя на живописные шедевры европейских мастеров, поверить в это сложно, но так ведь было!

И, всё же, течение европейской и русской жизни очень разнились. И в очень многих отношениях разница была не в пользу русской жизни, что и отмечали иностранцы, причём не всегда ведь и лживо. Скажем, от алексеевской России остался такой удивительный и абсолютно аутентичный эпохе и нравам документ, как «Дневник» генерала Гордона…

Патрик Леопольд (Пётр Иванович) Гордон (1635–1699) родился в Шотландии в древней дворянской семье… «Родители мои – Джон Гордон и Мэри Огилви, – писал Гордон в начале своего дневника, – наследники и владельцы поместья Охлурис»… Но сыну Джона и Мэри Гордонов не выпало стать сельским сквайром – он стал воином-наёмником, воевал офицером чуть ли не во всех европейских войсках, в том числе и в польских войсках. Любопытно, к слову, что он писал о неблагодарности поляков «к Всемогущему за столь великую и знаменательную милость Божию в даровании им побед» и об их «чрезмерной дерзости», то есть – высокомерии.

Летом 1661 года Гордон появился в России, чтобы отдать ей – уже до конца жизни – свою шпагу, да, пожалуй, и сердце, хотя он просился не раз в отставку, желая умереть на родине.

Первые впечатления от русских 26-летнего капитана Гордона удручили. Выехав из «немецкой» Риги, он в два дня добрался до города Кокенхаузена на Двине, где стоял уже русский гарнизон. Взятый царскими войсками в августе 1656 года, Кокенхаузен (Кукейнос, Кокнесе) был переименован в Царевичев-Дмитриев, но по Кардисскому мирному договору между Швецией и Россией, подписанному 21 июня 1661 года – как раз накануне приезда в Россию Гордона, город должен был быть передан Швеции вместе с другими ливонскими городами.

Гордон записал в дневнике: «В городе стоял гарнизон московитов. Видя, что на улицах такая грязь, повсюду мерзость, люди столь угрюмы, а дома ветхи и пусты, я предчувствовал – ex ungue leonem (лат. «по когтю», то есть – по одной детали. – С.К.) – великую перемену. Явившись из приветливого края, где города многолюдны, опрятны и чисты, а народ по преимуществу благовоспитан, учтив и любезен, я был весьма встревожен…».