Пожарский был не лавочником, а князем, но для Алтаузена и фигур типа четы «Оси» и Лили Бриков, это был один чёрт! Достаточно было того, что Пожарский был русским.
В «огульное – как было сказано в постановлении Секретариата ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1930 года – охаивание России» ударился и поэт Демьян Бедный. Постановление от 6 декабря как раз и было посвящено критике его стихотворных фельетонов, а 12 декабря 1930 года Сталин, в ответ на «фыркание» Демьяна в его письме Сталину от 8 декабря, написал:
«Критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и… стала перерастать… в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… Вы говорите, что т. Молотов хвалил фельетон “Слезай с печки”. Очень может быть. Я хвалил этот фельетон… не меньше… Но там есть ещё ложка такого дёгтя, который портит всю картину».
Сталин привёл в письме чуть ли не всю небольшую, но яркую работу Ленина «О национальной гордости великороссов», начав цитату из Ленина со слов:
«Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину…».
Сам же Сталин писал Бедному:
«Вы…, запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и скучнейшими изречениями из “Домостроя”, стали провозглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ…».
Сталин – сам плоть от плоти народа – прекрасно понимал, что народ не может творить гнусностей, а если он их творит, то это – результат гнусности, антисоциального поведения и подстрекательства элиты. Понимал Сталин и то, что на князьях история России не заканчивается, а нередко князья к этой истории – как к последовательно и
Зато не очень-то уважительно смотрел на русское прошлое, например, советский академик Покровский. Однако с течением времени всё начало становиться на свои места, и уже с середины 30-х годов старая русская история рассматривалась в СССР как великая история. Тем не менее, всю многовековую сумятицу, все распри и смуты в русском народе советские историки описывали как бы бочком – они как бы стеснялись акцентировать внимание общества на, увы, постыдных сторонах нашей средневековой истории. По этой «логике» детей извлекают из капусты, а не из крови и мук матери, а великие народы сразу проявляют себя как великие, чуждые элементов низменности в своих исторических деяниях.
А ведь говорить надо именно о постыдных
Конечно, таких понятий как Русь Северная, Северо-Восточная, Южная, Юго-Западная, Западная, тогда не было – они возникли через века в трудах русских историков, как и само понятие «Киевская Русь». Но понятие «Русская земля» – не Киевская, не Черниговская, не Псковская или Суздальская, а Русская земля, существовало давно – по крайней мере, с XI века.
«О, Русская земля, ты уже за холмом!» – восклицал автор «Слова о полку Игореве»…
И он ли один писал о Русской земле!
Сам тот факт, что вчера русский князь «сидел» в Пронске, сегодня в Дмитрове, завтра в Новгороде, а послезавтра во Владимире-на-Клязьме или в Переяславле-Залесском и не воспринимался как чужак, доказывает наличие общерусской общности уже тогда. Хотя она, да, то и дело нарушалась личной враждой князей, враждой городов и земель…
Стыдливое умолчание о недостойных чертах нашей средневековой истории стало своего рода традицией. Советские школьники и студенты были лучше знакомы с обстоятельствами вражды гвельфов и гибеллинов в средневековой Италии, чем с фактом смертельной – в прямом смысле слова – распри между Юрием Московским и Михаилом Тверским.
Да что там – об этой распре просто не знали!
