Из дорогих ошейников этих подкидышей торчали записки с их кличками-именами: добрые люди, возьмите в семью… накормите собаку! У прежних хозяев не было денег. Собак, чтобы выкинуть, увозили в центр, где живут люди побогаче. Народ не понимал, что теперь
Холодно на улице, Фроська спряталась во дворе и глазела на звезды. Сегодня повезло: сдохла дворняга Джильда, сдохла на морозе, не завоняла, мясо хорошее, кости хорошие, прелесть!
В щелочку Фроська видела, как Джильда умирала. В ее теле незаметно проступила безвольная гибкость смертного сна, глаза закатились, она вдруг вздрогнула, перевернулась на снегу, и – все, вот она, смерть. Явилась!
Фроська так хотела жрать, что не жалела о Джильде!
Если и жалела она кого-то, то только себя.
Взошло волчье солнышко – луна; помойка украсилась бледно-серым светом, чуть разбавившим густые ночные чернила.
Фроська рвала Джильду на части и чувствовала себя победителем: Джильда обледенела, кажется, ты глотаешь не мясо, а снег, но ледяное мясо – это все-таки мясо, а не бетон, то есть – почти деликатес.
И в этот момент во Фроську вмазался булыжник.
Таким булыжником можно убить человека, а Фроське много надо… что ли?
Взрыв, только без шума; Фроська отлетела метра на два, не меньше, и распласталась на снегу, выбросив лапы.
Она успела заметить, как к Джильде бросились двое бомжей, мужик и женщина, одетая, как мужчина.
– У-у! – орал кто-то из них… это был крик нечеловеческой радости.
Потом Фроська ничего уже не слышала. Сразу, вдруг, пришла тишина.
У нее есть имя, у этой тишины: смерть.
Она ведь знала, что ее убьют…
Встреча с Ельциным состоялась только на следующий день – 16 ноября 1991 года.
С утра Президент России гулял по тропинкам Завидова с Борькой, своим внуком. Они очень любили друг друга – дед и внук.
Михаил Сергеевич ненавидел охоту, потому здесь, в Завидове, было жуткое запустение. На дорожках то там, то здесь пробивались – через плиты – кустики живой травы.
Лес смотрелся ужасно; колючий, наполовину высохший, мокрый, хотя день был вроде бы солнечный и прогуляться – хотелось.
– Деда… – Борька тянул Ельцина за рукав. – Бог есть?
Ельцин остановился.
– Не знаю, слушай, – честно ответил он. – Очень хочу, шоб был.
– Дед, а если Бог есть, он на каком языке говорит? – напирал Борька.
– Ну, в России он… говорит по-русски, ш-шоб его понимали, значит, – уверенно сказал Ельцин. – А как еще?
– А в Америке?
– В Америке… Давай я тебя познакомлю с ним. Хочешь? Сам спроси.
Борька опешил:
– А ты с ним знаком, дед?
– Я… – хитро сощурился Ельцин, – я… со всеми знаком. Даже с Папой Римским. А с ним – самые добрые рабочие отношения.
– А это что за папа? – не понял Борька.
– Он? Всем итальянцам Папа.
– А нам-то он что? Мы ж не итальянцы.
– Правильно, Борис. Но дружить надо со всеми. Когда дружишь – легче жить.
– Деда, – Борька еле поспевал за Ельциным, – а если Бог есть, ты тогда зачем нужен?
– Как это… з-зачем? – опешил Ельцин. – Я – ш-шоб управлять.
– А Бог?
– Он контролирует.
– Тебя?
– И меня тоже… Всех. А как иначе, понимашь? Как в стране без контроля?
– Дед, – Борька за ним еле поспевал. – А зачем тебя контролировать? Ты что – вор?
– Почему… вор? – удивился Ельцин.
– Как это почему? Вон у тебя охрана… Как в кино. У воров. Значит, прячешься. А чего прятаться, если ты не вор?
…Никогда и никому Президент России Ельцин не признавался, что у него есть тайная мечта: он хотел, очень хотел, чтобы народ сам бы, по собственной воле, поставил ему в столице памятник.
И чтоб фонтаны вокруг памятника. Со всех сторон!
Лучше – в сквере Большого театра. Или вместо Карла Маркса. Редко кто так ненавидел Россию, как Маркс. А сколько гадостей сказал о России Энгельс?
Коммунист, победивший коммунистов. Памятник – как покаяние тех, кто травил и унижал его все эти годы. Кто смеялся над ним после Успенских дач, кто злобно шипел ему в спину, когда он положил на трибуну свой партбилет… – покаяние тех, кто не верил в него, в Ельцина.
– Пойдем, Борька, домой. Нагулялись уже.
– Дед, а охрана – это твои слуги? – не отставал внук.
– Почему слуги? Они… – Ельцин запнулся, – они… мои друзья.
– А че ты тогда на них орешь?
– Я ору?..
– Ну не я же… – Борька недовольно посмотрел на Ельцина.
– А-а… ш-шоб знали, понимашь…
– Они не знают, что ты Президент?
– Ну… – Ельцин остановился, – ну, шоб не забывали!..
– А забывают? – обомлел Борька.
– Ну-у… пусть помнят, короче говоря!
Ветер поднапрягся и вмазал по старым соснам. Они обиженно затрещали – уже из последних сил.
Неприятная особенность Ельцина резко, на полуслове, обрывать любые разговоры, даже с собственным внуком, была известна всем: Ельцин вдруг замолкал, предлагая подождать, пока он обдумает свои мысли.
Разговор с Шапошниковым, Баранниковым и Грачевым был назначен на час дня.
