Да, дождик все-таки пошел. Адъютант тут же принес плащ-палатки, но Шапошников недовольно его отстранил:
– Короче, Паша, я и сам не понимаю: Россия уходит, а осенний призыв пока остается. Выходит, хохлов набираем как иностранцев… – так, что ли? Тогда это не хохлы, а наемники! Я спрашиваю: «Геннадий Эдуардович, объясните толком: Киевский военный округ – это теперь Группа советских войск под Киевом? Я правильно понял?»
Так он троллить меня стал, вроде как я дурака из него делаю…
Грачев смеялся так, как смеются только военные.
– Еще малек, Евгений Иванович… – он кивнул на коньяк. Бутылка была почти пустой, но рядом незаметно появилась другая – непочатая.
Шапошников замялся.
– Неудобно, слушай. Ехать пора.
– ГКЧП тоже вот так начинался, – напомнил Грачев. – Почему все кричат, что ГКЧП – военный переворот? Почему – не вице-президентский? Там ведь Янаев командовал! Его ж провозглашали, не Язова! – Вот и получается, Евгений Иванович, что все они – это не Картер, который накануне Ирана сразу сказал Беквиту: «Знайте, полковник, если штурм провалится, за все отвечаю я, а не вы…»
– Ельцин, Паша, не Горбачев.
– Да все они, слушай!.. – махнул рукой Грачев и взял кружку.
Пил он жадно, сразу до дна.
– Михаил Сергеевич… пророк, чьи пророчества тают на глазах…
Шапошников поднял рюмку.
– Что решаем, командир?
– В тюрьму неохота, – медленно сказал Грачев. – Но Борис Николаевич сейчас – это наша реальность!
– Понял тебя, Пал Сергеич.
– А я знаю, что вы всегда все понимаете…
– Так что решаем?
– Что, что! Видит бог, застрелюсь я, Евгений Иванович, к чертовой матери…
Фроська знала, что ее убьют; здесь, на помойке, почти не осталось старожилов. Перебили всех. Погибла даже старая крыса из подвала в 10-м подъезде. Такая старая, что больше она была похожа на комок замшелой паутины.
Люди говорят, что любят зверей. Заботятся о зверях. Почему крыс никто не защищает – а? Или среди зверей есть любимчики? Кошки – да, крысы – нет? У людей комплекс: убивать крыс. А Фроська, между прочим, самая умная в этом дворе. Потому и жива до сих пор, хотя годы подошли; крысы не люди, крысы всегда чувствуют приближение смерти.
Здесь, в этом дворе, сдохли сначала все тараканы. Будто эпидемия пронеслась. Нет больше в Москве тараканов. Редко вылезет – вдруг – какой-нибудь ветеран, выкатит морду с усами и тут же спрячется от греха подальше!
Грех – это помойка. На помойке сейчас почти нет еды. Совсем нет. Крысы в Москве быстро приспособились к голоду, бетон жрут, и у них – получается! Скоро, наверное, будут арматуру жрать. Такие теперь времена… Но тараканы не могут питаться бетоном! Тараканы – аристократы, а те огрызки, которые выносятся сейчас на помойку, это же чистый яд! Как можно (наслаждение вкусом?) употреблять паштет «Солнечный»? Лучше сразу подохнуть, – вот правда! – А люди едят. Намазывают его на хлеб и едят!..
Собаки, дворовые псы, тоже бедовали. Ни у кого не было нормальной еды, но собакам – все-таки легче, дети и старики по-прежнему выносили им какую-нибудь требуху: остатки супчика, иногда – кости…
Собаки изменились, они все время заискивали сейчас перед всеми, даже волкодавы и кавказцы, совершенно забывшие с голодухи, что они волкодавы и кавказцы!
Все ведь наоборот: люди от голода звереют, а звери – тянутся к людям. Что за время: даже звери сейчас ходят на цыпочках!
Да, она была чудовищем, эта рыжая крыса с мехом, похожим на грязную щетку; город не лес, это в лесу все звери как волки, но даже здесь, в Москве, где уличное зверье, хоть собаки, хоть крысы, обязательно сбивается в стаю, Фроська держалась особняком.
На самом деле она презирала всех: крыс, собак, людей… – всех. С людьми у Фроськи всегда были сложные отношения: из подвала она вылезала только после захода солнца и осторожно пробиралась к мусорным бакам. – Звери редко дерутся между собой. Гораздо реже, чем люди. Но мусорные баки сейчас совершенно пусты. Из-за чего тогда драться?
Объедки закончились. Сначала – объедки, потом и еда закончится? Крысы живы, пока есть люди, не будет людей – не будет и крыс.
Фроська помнила, как сходились в этом дворе совсем недавно мужики за домино. Еще раньше – резались в городки… Давно это было? Нет же! Сейчас все смотрели друг на друга исподлобья и внимательно следили за тем, кто как живет; какие у кого доходы, – зависть стала вдруг национальной чертой.
Если у тебя, здорового мужика, нет женщины, значит, у кого-то их две…
Люди не верили друг другу. И почему-то ждали друг от друга только гадостей. Те, кто не приучены к самовыживанию, выкинули на улицу своих собак. Сколько их нынче, новых беспризорников! Фроська презирала собак; собак она боялась еще больше, чем людей; они, сволочи, как увидят крысу – тут же догонят и разорвут на части. И хотя все они, все эти обиженки – чау-чау, пудели и огромные черно-рыжие колли не были приспособлены жить во дворе и совершенно ничего не умели, дворняги охотно принимали их в стаю.
